Новости
О нас
Книги
Конкурс
Гостевая
Ссылки

Владимир СКРЕБИЦКИЙ

Об отце

В 2003-м году моему отцу, Георгию Алексеевичу Скребицкому, исполнилось бы 100 лет. Умер он в 1964-м, когда ему был всего шестьдесят один год. Прошло больше сорока лет — целая жизнь... А мне часто кажется, что он сейчас откроет дверь и скажет: "Гудбай, ты дома?" Почему-то, точно не помню, он называл меня "Гудбай". Он вообще всем любил давать какие-нибудь прозвища. Моего младшего брата Ваню называл Афанасием. В этом имени ему чудилась некая удаль. А себя он именовал Шишикуном, потому что "шишикал", когда хотел, чтобы помолчали, и еще он себя называл Старым Папой, хотя какой же, в сущности, он был старый? Сейчас, когда я уже значительно старше его, мне отнюдь не кажется, что шестьдесят — это много. Наоборот, прекрасный возраст. Но тогда, что греха таить, он действительно казался мне старым.
Фотографии последних лет очень хорошо запечатлели его облик: высокий, полный, седой, с каким-то удивительно приятным, располагающим к себе лицом, ...обычно где-нибудь на речке с удочками или в лесу, часто с собаками — улыбающийся, добродушный. Таким он бывал на природе, таким его знали друзья... Но дома, один, когда его почти никто не видел, он иногда бывал совсем не весел. Поэтому, когда мне говорят: "Георгий Алексеевич был таким бодрым, таким жизнерадостным!" — всегда думаю: "Разве?"
Отец родился в Москве, а детство его прошло в провинциальном городке Чернь Тульской губернии. Может быть, поэтому на всю жизнь он остался верен красотам природы средней полосы России: на него не производили большого впечатления яркие краски юга, он никогда не был за границей - его туда и не тянуло. Всей душой он любил русскую природу, воспетую И.И. Левитаном, А.К. Толстым и П.И. Чайковским.

Природа южных стран богаче нашей.
Цветы нарядней там и много краше.
Но мне всего милей березовый лесок,
Тенистый островок среди лугов и пашен.

Вспоминая эти стихи отца, я всегда представляю его в старой коричневой вельветовой куртке в этом березовом леске, сидящим на траве или прислонившимся к дереву. Он часто говорил, что не хочет жить в городе, что городская жизнь утомляет его, что, живя в деревне, он чувствует себя гораздо лучше и мог бы сделать значительно больше.
Многие страницы автобиографических повестей отца "От первых проталин до первой грозы" и "У птенцов подрастают крылья" посвящены Алексею Михайловичу Полилову, его отчиму, Чернскому врачу, человеку, сыгравшему большую роль в его воспитании. "Михалыч", как его все называли, искренне любил природу; именно он пристрастил отца к охоте, рыбалке и... стихам Алексея Константиновича Толстого, многие из которых знал наизусть и любил цитировать. Например, слова Садко, обращенные к водяному царю:

Богатством своим ты меня не держи.
Все роскоши эти и неги
Я б отдал за крик перепелки во ржи,
За скрип новгородской телеги...

Дома у нас всегда жили какие-нибудь животные. В прежние времена отец был заядлым охотником, поэтому гончих и легавых собак у него перебывало очень много. Истории про некоторых из них в нашей семье рассказывались из года в год... Но на моей памяти охота под Москвой была неважная, и о ней больше говорили, вспоминали и строили планы на будущее. Охотились же всего две-три недели в год. Так что те собаки, которых я хорошо помню, большую часть времени проводили дома, где они мирно гуляли, ели и спали. Таким был Джек по прозвищу "Губач", такой была немецкая легавая Купи. Купи, или Купава, была очень серьезной собакой. Когда по вечерам отец выводил ее на улицу, то она так важно и степенно шла рядом с ним, что было непонятно, кто кого выгуливает.
Собаки пользовались в нашем доме огромными правами. Спаниель Джальма, она же Лисица, Прелестница и Страдалица, ходила за отцом по пятам, и упаси бог было чем-нибудь ее обидеть. Она тут же жаловалась хозяину — и cуд его был скор...
Помнится мне один случай... Отец еще с молодых лет убедил себя в том, что не понимает серьезную музыку. Я много раз слышал его жалобы на отсутствие музыкальной памяти, на неспособность запомнить ни одной сложной мелодии. Однако все изменилось после того, как в доме появился проигрыватель и несколько хороших пластинок. Первой была Шестая симфония Чайковского Прослушал ее отец один раз, покачал головой и пожал плечами — не оценил; прослушал другой раз — как-то вроде заинтересовался, а, послушав еще несколько раз, пришел в полный восторг и сказал, что никогда такого огромного удовольствия не получал, разве что, впервые прочитав "Войну и мир". Поначалу он слушал в основном произведения русских композиторов, в которых "тема природы" звучит. Но не прошло и месяца, как отец заявил, что самые любимые его музыкальные сочинения — это Десятая симфония Шостаковича и Седьмая Прокофьева. Я тоже в то время увлекался Прокофьевым. Особенно нравилась мне виолончельная симфония-концерт. Там в конце есть момент, когда кажется, будто с жизнью прощаешься: какая-то бездна разверзается перед тобой,., и ты летишь в эту бездну...
Мне очень хотелось, чтобы отцу тоже эта вещь понравилась Наконец, удалось уговорить его послушать концерт вместе. Он пришел, сел в кресло, и Джальма зачем-то тоже пришла. Мне показалось, что собака тут вроде лишняя, но говорить ничего не стал. Слушаем мы концерт, и вот приближается то самое место, где "бездна разверзается", и я сижу обмираю, и только случайно попалась мне на глаза эта Джальма, и вижу я, что-то не то с ней происходит: головой она как-то странно вертит, шею вытягивает... Посмотрел я на отца: он, как ребенок, тут же замер и притворился, что прилежно музыку слушает, а сам перед этим Джальме "страшные глаза делал" и одной рукой дирижировал, она же как бы подпевала потихоньку...
Ужасно я тогда разозлился и сказал, что в следующий раз запру отца наедине с Прокофьевым, а Джальму выгоню вон. Давно это было, а я как сейчас помню, как отец говорил: "Ну как же можно Джальму вон выгнать, она же тоже хочет музыку слушать. Смотри, какой у нее вид музыкальный!"
Чем старше становился отец, тем меньше в охоте его интересовал результат. Сохранив прежнюю любовь к антуражу охоты, он часто отказывался стрелять в вальдшнепа на тяге или в глухаря на току. Не то чтобы он становился сентиментальным... Скажу прямо, что не знал на своем веку человека, который бы так любил животных: и больших, и маленьких, и полезных, и бесполезных. Он относился к ним с уважением... И в то же время любил охоту, любил удачный выстрел, сам был отличным стрелком... Но с годами азарт охотника начал в нем угасать. С не меньшим удовольствием он стал ходить за грибами или ездить в лес "за компанию", иногда даже без ружья.
И в походы за грибами, и в подготовку к поездкам на охоту он вкладывал столько души, столько сил и энергии, что было невозможно всем этим не увлечься. С Ваней, например, он всегда состязался, заключал пари: кто будет лучшим охотником, кто сколько поймает рыбы... Все это придавало и охоте, и рыбалке особую прелесть.
Возвращаясь домой ни с чем, он никогда не падал духом, не считал, что зря потратил время, и сам же первый над собой подшучивал. Его увлекало все, что было связано с природой. Даже мимо подледной рыбной ловли — этой особой, не всем понятной страсти — он не прошел.
Бывало, зимой, ночью, когда на дворе такой холод, что хороший хозяин собаку на улицу не выпустит, у нас в квартире сматывались мормышки, вытаскивались валенки и огромных размеров галоши, кипятился чай для термосов, звонил телефон, и отец уверял кого-то, что хотя в прошлое воскресенье на Большой Волге и был хороший клёв, но ехать надо на Сенеж, что, мол, если где и будет “браться”, так это только на Сенеже.
“А впрочем, — заканчивал он, — я куда угодно поеду, так что решайте сами, только давайте не канителиться, а то уже скоро светать начнёт!”
А уж “бралось-то” что! Мелочь. Вот такие рыбки с палец величиной — и всего несколько штук. Правда, “...в прошлое воскресенье, на этом самом месте, Алеша сам видел, один рыбак таскал огромных окуней”. Но я что-то не помню, чтобы наши рыбаки когда-нибудь попадали в это “прошлое воскресенье”.
Зато приезжал отец с зимней рыбалки раскрасневшийся, еле живой от усталости и очень довольный. Я как-то у него спросил: “Что же в этом хорошего? Ну, я понимаю летом: закат, тишина, запахи, это понятно. Но зимой, когда холод, ветер, зимой-то что хорошего?” — “Как ты не понимаешь! — сказал он мне. — Зимой это же совсем другое дело. Рыба же подходит совсем близко к поверхности воды. Ты же видишь, как она хватает мормышку…. А как спишь потом хорошо...” Вот и всё объяснение.
Рыбы тоже жили у нас в доме. Не в аквариуме, не живородящие, не с красными хвостами — этого никогда не было, — а просто в ведре; жили ерши, караси. Плавали важно, занятые своими интересами, иногда поднимались на поверхность и открывали рты, требуя еду. Если отец куда-нибудь уезжал, он оставлял подробные инструкции: когда и чем этих рыб кормить. Куда они потом девались, я даже толком не знаю: наверное, их выпускали назад, в прорубь.
Отец был прекрасный рассказчик. Как жалко, что я не записал на магнитофон многие из его рассказов. Например, “знаменитые” истории про друга его юности — дядю Чуфу.
Чуфой он назывался потому, что тетерева и глухари на току “чуфыкают”. На самом-то деле его тоже Георгий Алексеевич звали. Так вот, этот дядя Чуфа был удивительно рассеян. Он всё забывал, всё путал. “...Скребицкий, Скребицкий, постой-ка, я забыл, как твоя фамилия?” — “Вот так, как ты говоришь, так и есть”. — “Да нет, Скребицкий, не валяй дурака, я тут список составляю, я тебя серьёзно спрашиваю, как твоя фамилия?” Как отец это великолепно рассказывал! Очень он был милый, добродушный человек, этот дядя Чуфа. Я его почти не помню, я тогда совсем ребёнком был, но по рассказам отца он передо мной как живой…Его убили в первые же дни войны.
Двух других постоянных персонажей отцовских историй: Георгия Петровича Меньшикова и Егор Палыча — я хорошо знал. Оба они были в течение многих лет частыми спутниками отца в его охотничьих скитаниях. Георгий Петрович на вид был очень похож на писателя Пришвина: такая же благородная внешность, большой лоб, бородка клинышком—настоящий московский профессор. Он и на самом деле был известный профессор биохимии. Егор Палыч был на вид, как говорится, совсем наоборот — ни представительности, ни внушительности в нём никакой не было. Был он совсем простой человек, из крестьян, не шибко образованный, но с исключительными душевными качествами. Несмотря на трудную жизнь, на то, что большинство его детей погибло на войне, он обладал большим запасом жизнерадостности и оптимизма… Георгий Петрович был лет на десять старше отца, а Егор Палыч лет на десять старше Георгия Петровича. И тем не менее, когда им случалось куда-нибудь втроём идти, он в два счёта загонял и того и другого.
Считался он в их компании за главного. Только и слышалось: “Палыч приказал, Палыч велел”. А на самом деле Палыч был мягкий, деликатнейший человек, которому ни велеть, ни приказывать было совсем не свойственно. Но такая уж у них была игра: “Сам Палыч сказал!”
Поехали они однажды куда-то втроём на пароходе. И выйти им нужно было на пристани, на которой одни пароходы останавливались, а другие нет, По дороге выяснилось, что тот пароход, на котором они едут, как раз и не останавливается. Решили идти просить капитана. Первым отправился Георгий Петрович. Пошёл, представился: дескать, профессор такой-то, лауреат, еду отдыхать с друзьями, нельзя ли, в порядке исключения, приостановить пароход... Видимо, разговор у них получился очень корректный, очень вежливый, но только совершенно безрезультатный: капитан сказал, что график менять не имеет права и, к сожалению, ничего для него сделать не сможет.
Вторым пошёл отец. Разговор свой с капитаном он описывал так. Тоже пришёл представился: писатель такой-то, с такой-то просьбой. Капитан ему говорит: “Знаю, знаю. Вот уж и профессор Меньшиков приходил... Рад бы я вам помочь, да сделать ничего не могу. Нe положено это”. Тогда отец ему говорит: “Да дело тут не во мне и не в профессоре Меньшикове, а может быть, вы не знаете, ведь с нами сам Палыч едет. Мы ведь только так, вроде как его сопровождающие”. Тут капитан сразу в лице переменился. Заволновался, соображать что-то стал. Хотел в первый момент, видимо, спросить: да кто же это такой-то? Да потом, наверное, решил, что уж раз “сам”, так неудобно не знать-то.
“Ну что ж, — говорит, — ведь я и в самом деле ничего не знал. Раз так, конечно, сейчас остановимся. Пожалуйста, идите подготавливайтесь”.
Когда они уже спускались на причал (с ними ещё несколько человек сошло), то капитан всё стоял на своём мостике, всё приглядывался: кто же из них этот “сам Палыч”, из-за которого ему пришлось пароход остановить.
Не знаю, всё ли тут было так, как отец рассказывал, или он присочинил что- нибудь, но только все любили эту историю слушать, и он с удовольствием ее повторял.
и Ваши книги я считаю самыми интересными".
Получая такие письма, отец часто говорил, что ему очень повезло в жизни: он имел возможность рассказывать о том, что самому было так близко и дорого— Когда отец выступал перед детьми, они слушали его, как зачарованные, а потом делились своими первыми наблюдениями из жизни природы. Дома у нас хранится целая коллекция трогательных детских писем. Вот, например, письмо одного мальчика из Белоруссии.
"Дорогой Георгий Алексеевич! Я очень люблю диких животных и птиц. Летом я целыми днями просиживаю в лесу, наблюдая за ними. Я очень люблю читать книги о диких животных. Вы мой любимый писатель, и Ваши книги я считаю самыми интересными.
являются Ваши, а Вы являетесь моим любимым писателем…

Писали, конечно, не только дети, но и взрослые. Были среди них родители, рассказывавшие о том впечатлении, какое производили книги отца на их малышей, были начинающие писатели, искавшие поддержки и совета, были просто любители природы. Получая эти письма, отец часто говорил, что ему очень повезло в жизни: он имел возможность рассказывать о том, что самому было так близко и дорого — о русской природе, рассказывать самому благодарному на свете слушателю — детям.
И все же полного удовлетворения писательская деятельность отцу не приносила. Тонкий психолог и прекрасный стилист, он, конечно, стремился писать не только про птиц и зверей. Однако времена были такие... Отец разделил судьбу многих литераторов, которые, чтобы не писать о современности, создавали исторические романы, уходили в фантастику, сочиняли сценарии для кинофильмов... Он старался зарабатывать, чтобы кормить семью, старался поддерживать репутацию одного из лучших детских писателей, но горечь нереализованности с годами накапливалась: ему приходилось подавлять в себе желание писать книги для взрослых... Только в двух больших автобиографических повестях он вышел за рамки детской литературы и, возможно, пошел бы дальше, если бы судьбе не было угодно распорядиться иначе.

Читателям отец известен, главным образом, как писатель-натуралист, и мало кто знает, что он еще писал стихи. Они собраны в нескольких записных книжках. Стихи разные: веселые и грустные, жизнеутверждающие и мрачные. Их можно назвать листками из дневника его настроений, дневника человека, неравнодушного ко всему, что происходит в этой жизни.


Кто-то сказал: “Воспоминания Прошлого — родина души”. Иногда и связности в них никакой нет. Какая-то незамысловатая картина: пруд, изгородь, хвост уходящего поезда... Откуда это? Сколько тебе тогда было: два года, шесть лет?.. Идёшь по лесной тропинке, на душе легко и таинственно, а перед тобой жизнь как сказка, в которую сейчас вступишь.
Всё это было давно. Прошло и не имеет теперь никакого значения. Почему же, чем старше человек, тем чаще бывает, что стоит лишь ему освободиться от суеты, как всё это вновь наплывет и пленит его. И нет минут лучше, нет плена слаще...

Весенний вечер, тихий, тёплый,
Опять в лесу встречаю я.
Зимы последние отрепья
Лежат в овражке у ручья.

Вот белоствольные берёзки
С лиловой дымкою вершин
Мелькают в светлом перелеске
Меж тощих сереньких осин.

Поют дрозды, гуляет ветер…
Мне дорог с детства шум лесной,
Здесь на поляне в этот вечер
Былое встретилось со мной.
Как будто я тайком на тягу,
Урок не выучив, удрал,
Не дочитал про жизнь варягов,
Французских слов учить не стал.

Как будто старое ружьишко
Я у отца опять стащил…
Я снова озорной мальчишка,
Я снова тот, которым был.

Но вот листаешь этот дневник и сталкиваешься с совсем другим настроением, усилившимся в последние годы, когда здоровье отца ухудшилось, и мысли об одиночестве, старости и смерти стали все чаще посещать его.

Проходят дни в тоске тупой.
Никто не знает- дальше что же?
Жизнь-это тягостный запой.
И хочешь бросить, да не можешь.
А вот стихотворение, которое я всегда вспоминаю, отправляясь в дорогу.
Ты в поезд сел. Конец переполоху.
Гляди в окно. Бездумно в даль гляди.
Что сделать не успел или что сделал плохо.
Не все ль равно? Все позади.

Отцу очень хорошо писалось в Малеевке весной 1962 года. Там, за очень короткий срок, была написана первая часть его автобиографической повести: “От первых проталин до первой грозы”, которую он обдумывал и вынашивал в течение многих лет.
Он вернулся в Малеевку осенью того же года, и это время было отмечено целым циклом “осенних стихов”.

Опять пойду бродить
Среди берёз и сосен,
Как некогда бродил
Тропою тишины.

Люблю твой грустный вид,
Малеевская осень,
Как, встретив, полюбил
Тепло твоей весны. . .

17 июня 1964 года отец поехал на Выставку достижений народного хозяйства посмотреть, как в пруду ловят рыбу. Там он почувствовал сильную боль в сердце, а через день, с диагнозом инфаркт его отвезли в Боткинскую больницу. В больнице он заканчивал вторую часть своей автобиографической повести: “У птенцов подрастают крылья”. На выздоровление он мало надеялся. Он говорил мне, что устал от жизни, что его больше ничего не интересует. Однажды он сказал, что перечитывал недавно одну из своих любимых книг: “Семейную хронику” Аксакова. Всегда он считал, что это удивительно жизнеутверждающая книга, а тут понял, что это пишет смертельно уставший от жизни человек. Наверное, в этих настроениях сказывалась болезнь, и если бы отец поправился, у него появился бы вкус к жизни... но он не поправился.
Однажды, это было солнечное июльское утро, он почувствовал, что сердце останавливается, и решил, что умирает. Было ещё очень рано — в палате все спали. У него дежурила тогда молоденькая медицинская сестра. Она перепугалась. А он успокаивал её, говорил, что ничего страшного тут нет, что ему совершенно не больно, чтобы она лучше посмотрела, какое прекрасное утро... А месяц спустя, 18 августа, когда ему было уже лучше, внезапно, мгновенно отца не стало.


Прошло больше сорока лет. Как все переменилось!
Мы живем в совсем другой стране. Каждое утро, вместо того, чтобы узнавать, что комбайны вышли на поля, а знатная доярка снова превысила удой, мы слышим, что где-то рухнул очередной самолет, что в Москве около своего дома кто-то застрелен. В наш язык вошли слова, о существовании которых никто и не подозревал: пейджер, мобильник... Модные писатели соревнуются в знании матерных слов. (Замечу, что в этом отношении отец отнюдь не был каким-нибудь чистоплюем: проводя много времени в компании охотников, он прекрасно умел пользоваться крепкими словечками и понимал, что утку, поднявшуюся при приближении охотников метров за сто и улетевшую не дав себя застрелить, иначе как б... просто и не назовешь)... Все переменились. Казалось бы, разве может заинтересовать современных детей, не отрывающихся от компьютерных игр, рассказ о том, как строит свое гнездо белочка, или чем следы зайца отличаются от следов лисицы… Оказывается, может. Возросший в последние годы интерес к произведениям отца — тому доказательство: его рассказы регулярно переиздаются, а недавно из Японии мне прислали две очаровательные книжечки, ни одного слова в которых я, конечно, понять не смог.
Пару лет назад меня пригласили в школу, где писатель Георгий Скребицкий особо в чести. Дети читали наизусть отрывки из его рассказов, стихи, исполняли на разных инструментах музыкальные произведения, которые казались созвучными его творчеству, задавали мне разные вопросы о привычках и интересах отца. Кончилось это тем, что какой-то совсем маленький мальчик, очевидно, ошалевший от обилия отца, поднял руку и спросил: "Скажите, а мать у вас была? "
Не буду задавать риторический вопрос — почему в наше время интерес к книгам отца не ослабевает? — чтобы не давать на него банальный ответ: потому что в человеке, сколь бы компьютеризирован он ни был, заложена любовь к той природе, которая окружает его с детства и которая будет сиять своей вечной красой у его "гробового входа".


Я бы хотел закончить рассказ об отце одним из последних его стихотворений. Оно обращено к юности.

Ты молод, в теле бродит сила.
Все двери жизнь тебе открыла.
Иди же, друг, в любую дверь,
Удачлив будь и в счастье верь!

[назад]

Хотите чтобы информация о ваших произведениях появилась в нашем каталоге, пишите к нам на почту zharptiza (a) rambler.ru ("а" в скобках меняем на @) или в гостевую книгу.

Внимание! Все литературные произведения, находящиеся на сайте, защищены Российским законодательством об авторском праве.