Новости
О нас
Книги
Конкурс
Гостевая
Ссылки

Станислав ОЛЕФИР

МОЙ ОПЫТ РАБОТЫ С ДАУНАМИ

21 марта – Международный День Дауна.

Этот день отмечают в 21-й день третьего месяца, чтобы показать, что синдром связан с тремя копиями 21-й хромосомы. Сейчас по мировой статистике, каждый 700-й ребенок на планете рождается с этой генной патологией. В России самая главная проблема - почти полное отсутствие возможностей для социальной жизни таких детей.

ПОЧТАЛЬОН ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ И ДАУНЫ

Я настоящий Плюшкин. Бегу утром в детский санаторий мимо мусорных контейнеров и попутно высматриваю, не выбросили ли чего нужного? Если, к примеру, там лежит ватное одеяло, - пригодится не только конопатить таежную избушку, но и выкроить для нее теплую дверь. Конечно, сначала это одеяло на добрую неделю замачиваю в горном ручье, затем две недели сушу на ближней лиственнице, наконец, тащу в гараж. Пусть ждет своего часа. Точно так поступаю с матрацами, разными куртками и даже женскими шубами. Я охотник, почти каждую зиму приходится строить в тайге три-четыре новых избушки, и каждую нужно утеплять. Морозы-то за пятьдесят градусов, одеял да матрацев в магазине не накупишься. Однажды пришел с охоты, а правая щека обморожена. Во сне нечаянно прислонился к стенке, оно и прихватило. А если бы там была женская шуба!

Высматриваю подходящие вещи не только себе, но и санаторским детям. То сломанные саночки, то лыжи, то трехногий конь на салазках. Это тащу в гараж к Молокову. У него на свинарнике полно зеков, отремонтируют за милую душу, да еще и подрисуют. Художников на зоне хватает. Принесу в санаторий, дети в драку. Это вам не магазинное!

Однажды нашел одноразовую скатерть. То ли китайскую, то ли японскую – вся в иероглифах. Главное, тонкая и удивительно прочная. Лишь пощупал, понял, получится замечательный змей.

В детстве мы часто запускали в небо этого зверя. Правда, был он не больше половинки районной газеты, но светлее радости трудно придумать. Запустим в самое небо, смотрим, как он машет хвостом, выписывает всякие фигуры, и не можем оторвать глаз. Особенно нравилось отправлять письма – небольшие бумажечки, которые надевали на нитку, и те, подгоняемые ветром, убегали к змею. Иногда мы подписывали свои письма: «Папе», «Маме», «Дедушке Дмитрию», «Бабушке Марфе». В школе рассказывали, как минувшим летом пацан из соседнего колхоза, отправил через змея послание папе, хотя тот давно погиб на войне. И что же? Через неделю нашелся. Лежит раненный в госпитале. Мать поехала и привезла домой.

Мы никогда не видели своих побывавших в небе писем. Нитки непрочные, ветер швырял хвостатое творение в очередной кульбит, обрывал и уносил вместе с письмами неизвестно куда. Но в то же время были уверены, что без следа письма не исчезают, иначе, откуда бы почтальонша - горбатенькая Мотя брала те, которые разносит по селу?

…Вот и здесь. Два дня, вызывая головную боль у санитарочек, я с мальчишками строгал бамбуковые рейки, а те, изображая вооруженных копьями индейцев, с воем носились по санаторию, на третий соорудили змея. Размером поболее стола и с таким хвостом, что позавидовал бы всамделишный Горыныч. Конечно, эту громадину не удержит в небе самая прочная нитка, но вот миллиметровая леска, которой я вываживал амурских сомов, запросто. Купили в культтоварах пять стометровых катушек, испытали на самом полном мальчишке и постановили «Выдержит!». Главное, чтобы не подвели узлы. Вызвонили из пожарной части бывшего корабельного старшину Сыротюка, тот показал, как вязать настоящий «штык» и вызвался принять участие в запуске змея. У него начальство уехало на рыбалку, пожаров не предвидится, можно на какой-то час отлучиться.

Сыротюк и на самом деле молодец. Проверил нашего змея на балансировку, изменил угол атаки и распорядился добавить добрый метр хвоста. Главное взялся связывать леску.

Мы с Переверзевым планировали совершить запуск назавтра, даже специально подогнали смены, но здесь такой помощник! Быстро надели детвору и на стадион. Мы с Переверзевым несем змея, мальчишки хвост, Сыротюк слюнявит палец, чтобы определить, откуда дует ветер. Но его почти нет. «Колбаса» у вертолетной площадки, словно заморожена, флажки даже не шевельнутся. О каком запуске может идти речь?

Но тучи-то над головами бегут! Значить ветер есть, только сопки к нам его не пускают. Мы с Переверзевым предлагаем отложить все до лучшей погоды, а Сыротюк не согласен. Змея в одну руку, хвост - в другую и на самую высокую сопку. Мы, понятно, следом. Карабкались с полчаса, наконец, вершина. Здесь ветер не так, чтобы очень сильный, но для запуска достаточно. Переверзев, как самый высокий, отвечает за змея, я за хвост, Сыротюк на леске. Мальчишки и девчонки кто где, но в основном возле пожарника. Мужик веселый, главное, командир. А такого они чувствуют кожей. Объявили готовность, дождались нужного ветра и вперед! Завис-закачался над головами украшенный иероглифами змей, пополз из моих рук хвост, и вот наше цветастое и хвостатое чудище в небе.

Никто не кричал «Ура!» и даже не хлопал в ладоши. У всех захватило дыхание. И дети, и взрослые оказались в сказке. Кто-то представил себя Иваном Царевичем, кто-то Волшебником, кто-то Алисой в Стране Чудес.

Когда Сыротюк стравливал леску, змей проваливался и, казалось, вот-вот коснется растущих на сопке лиственниц, когда же притормаживал, змей, словно норовистый конь, взбрыкивал и махал хвостом. Наконец, поймал настоящий ветер и полез в небо так стремительно, что заиграла леска.

Мы налюбовались змеем, и «повели» домой. Сыротюк привязал леску к длинной палке, и передал мальчишкам, Те вцепились в двадцать рук, кричали, дергали и, конечно же, когда удавалось заставить змея боднуться или махнуть хвостом, выражали восторги.

Было время осеннего перелета. Над сопками показалась стая гусей. Летят себе, и на нашего Горыныча ноль внимания. Может, не боятся, а может, просто не замечают. Мальчишки остановились и принялись кричать гусям всякие слова. Мол, как не стыдно летать, где попало, это наша с Горынычем территория, нужен пропуск и все такое. Когда гуси подлетели совсем близко, Сыротюк озорно свистнул и дернул леску. Змей сделал кульбит и махнул хвостом, так сильно, что едва не перекувырнулся. Гуси испугано закричали, рассыпались, часто замахали крыльями и бросились наутек. Что здесь началось! Свист, крики, улюлюканье. Даже девочки визжали и хлопали в ладоши.

Наконец натешились, отправились дальше и вдруг натолкнулись на телефонную линию. Когда поднимались на сопку, не обратили внимания, а она поперек дороги и никак со змеем не пройти. Сыротюк вместе с Переверзевым стали думать, как обойти заграждение, а я запротестовал:

- Не нужно ничего обходить. Наш змей совершенно дикое существо, делать возле санатория ему нечего, пусть остается в тайге. Привяжем к лиственнице, и будем наблюдать через окна.

На том и постановили, и заторопились к санаторию. Скоро ужин, и нянечка уже переживает.

Ужинали, не ужинали, снова на сопку. Кому-то послышалось гелготание гусей, нужно попугать. Детвора из малышовской группы вместе с медсестрами и нянечками облепила окна. Смотрят то на змея, то на собравшихся у лиственнички детей. Интересно!

Перед сном собрал всех в зале и сказал, что завтра будем отправлять письма. Каждый напишет папе и маме на листке из тетради, и отправим змеиной почтой. Рассказал, конечно, как сам в детстве посылал письма по протянутой к змею нитке, не забыл и историю с мальчишкой из соседнего колхоза, который написал письмо папе, а тот скоро нашелся.

Сейчас главное, змею продержался в небе до завтра. Леска, конечно прочная, но бывает всякое. Налетит ночью какой-нибудь гусак или еще кто.

Здесь Маринка Голубева и спрашивает:

- А нам тоже писать?

Маринка, еще две девочки и мальчишка из детского дома. Первой мыслью было сказать, чтобы написали воспитателям или, но здесь же исправился:

- Обязательно пишите! Только, если мама уже умерла, не надо писать «Здравствуй!», а просто: «Мама, я тебя очень люблю. Ты у меня самая красивая. Я тебя часто вспоминаю. Ты мне снишься». Дальше о чем угодно. Можно даже о том, как запускали змея.

- И письмо маме дойдет? – не верит Маринка.

- Конечно. Твоя мама давно на небе, змей тоже там. Получит, без всякого сомнения. Правда, ответ она не напишет. Там этого нельзя. Зато приснится обязательно. Так уже было много раз…

Уложил детей спать, пора идти домой, а у самого тревожно. Вдруг на самом деле налетит гусь? Однажды, когда заготавливали лес на Новых озерах, прапорщики провели телефон, чтобы переговариваться, и получилось так, что провода на самом утином перелете. Утром смотрят, весь распадок в утках. У одной оторвало голову, у другой крыло, третья просто убилась. Насобирали четыре мешка. Явилось начальство, забрало уток и приказало убрать телефон. Прапорщики все сняли, а к вечеру натянули снова. И что же? За две недели не попалась ни одна утка. Погибшие как-то там сообщили остальным уткам, и те - или пролетали в другом месте, или поднимались выше. Об этом случае знают все охотники.

Звоню Переверзеву, делюсь сомнениями, тот тоже в беспокойстве. Говорит, что утром всегда бывает полный штиль, змей запросто упадет в тайгу и, если не изорвется, то запутается в ветках. Попробуй снять! Лучше всего, брать фонарик и возвращать змея на сопку. Там одни кусты да камни, а утром запустим снова.

О том, как до полуночи шарахались на сопке, не признались даже женам. Стыдно, что ли? Сказали, что играли в шахматы и все. Зато спали со спокойной душой, и утром на полонивший все вокруг штиль, смотрели победителями.

После тихого часа, когда снова проснулся ветер, и тучи побежали в сторону поселка под гордым названием Арарат, подкупили миллиметровой лески, опять вызвонили Сыротюка. Нужно было не только проверить змея, но и удостовериться, что на узелках не застрянет ни одно письмо.

В этот раз в запуске принимали участие и поселковые мальчишки. Сыротюк нарастил леску, и на десятой катушке наш змей скрылся в облаках. Восторгу не было предела. Ох, как завидовали поселковые пацаны, когда наши дети отправляли в небо свои послания! Сначала письмо еле ползло вверх, и приходилось подгонять хворостиной, но скоро ветер все же подхватывал его, и оно неслось к змею все быстрее, пока не исчезало из глаз.

Когда отправили все письма, мальчишки снова гурьбой «вели» змея к лиственничке и снова кричали в небо всякие слова. Только теперь уже полные уважения. Как-никак, а этот расцвеченный китайскими иероглифами змей должен передать письма мамам и папам.

Три дня и три ночи наш змей то, проявляясь среди туч, то, исчезая, парил над сопками, на четвертый исчез. Подул такой ветер, что запускать можно было прямо со стадиона. Утром мальчишки побежали на сопку, а там одна леска.

Мы уже привыкли к змею, и нам было его жалко. В конце концов, дети хорошо знают, что письма отправляют почтой. А так, валяются где-то в тайге, и все. Они-то мне поверили, когда пообещал, что отправляем их мамам и папам. Теперь пропадут без всякой пользы.

Но человек полагает, а Всевышний располагает. Неожиданно ко мне домой приехала врачиха из араратского профилактория и привезла нашу пропажу вместе с письмами. Змей почти целый, только сломаны две боковых рейки и оторван хвост. Подремонтируй и запускай снова. В профилактории лечат от алкоголизма, никто никогда алкоголикам не пишет, даже не передает привет, и вдруг рано утром прямо на лесосеку, где они заготавливают бревна, опускается наш змей. Все к нему, а там детские письма. Стали читать, некоторые алкоголики даже плакали. Потом кто-то подсказал, что нужно ехать в детский санаторий и показать Станиславу Михайловичу, вместе с которым, как видно из писем, они мастерили и запускали этого змея. Пусть даст домашние адреса детей, чтобы отправить письма родителям.

Врачиха молодая и очень симпатичная. Главное говорит о своих алкоголиках, куда добрее, чем некоторые наши врачи о детях. Я позвонил Переверзеву, тот притащил из санатория журнал регистрации и мы принялись за работу. Просматривали побывавшие в небе письма, определяли хозяев и диктовали врачихе адреса. Себе оставили только письма детей из детдома. Сказали, что отправим сами, угостили врачиху чаем, на том и распрощались. Когда остались одни, Переверзев вдруг показал мне письмо Костика из третьего класса, которое тоже летало вместе со змеем, но каким-то образом оказалось у него в кармане:

- Я этого Костика сам принимал. Мама привозила. Говорила, что папы нет. Я хорошо помню. А в этом письме: «Здравствуй папа!», о маме ни слова. Я ничего не стал говорить врачихе, пока вы распивали чаи, тихонько припрятал. Зачем ей наши проблемы? Разберемся сами. А вообще-то она молодец! Нам бы такую в санаторий.

Я хохочу:

- Это нарколога-то! Нашего главврача от запоев лечить, что ли?

Но самому не до его шуток. Большинство детей написали письмо на полную страницу, некоторые даже на обе, а вот детдомовские не более шести строчек. Как я продиктовал, так и написали. О том, что любят маму, что она самая красивая. Ни одного придуманного самими слова. Правда, о змее немного больше. Мол, как здорово он летает, как это интересно и, что сегодня на нем будут отправлять письма.

А ведь старшие среди сирот Маринка и Женя уже в шестом классе. В их возрасте девчонки влюбляются и пишут целые послания. Может, причина в том, что живут на всем готовом. И еду, и одежду, и игрушки выбирают взрослые. Даже, о чем писать маме, узнали от меня. Это, с каким же холодом в душе нужно жить! И вообще, разве можно так жить?

Высказал все это Переверзеву, тот сразу:

- Не бери в голову. Девчонки нормальные. Нужно взять на почте самые большие конверты, купить гостинцев и переслать, будто по почте. Бандероль или как там? Всяких штемпелей, печатей наставить. У тебя то их начальница Люба живет по соседству.

Так и сделали. Что-то выцыганили в бухгалтерии, на что-то потратились сами, подписали конверты и к Любе. Рассказали, она всю почту, вместе со сберкассой поставила на уши и такие бандероли соорудила, что нам не снились. Все под сургучовые печати, с лейблами «Правительственное». Ужас! Когда начальник почты при полном параде доставил это в санаторий, у всех глаза на лоб…

А вот с папой Костика Переверзев разбирался уже сам. Я отлучился за каким-то делом в Магадан, Переверзев вместо меня, и постарался. Вызвал родителя в санаторий, заставил наладить нашего змея и запускать вместе с детьми. Если ты настоящий папа, то не откупайся газировкой да конфетами, а сделай так, чтобы сыну на отца завидовали все дети!

Тот взялся за дело, но опыта-то никакого. И отремонтировал, и запустил, но дал леске слишком большую слабину, а ветер неожиданно стих. Змей вильнул хвостом, вошел в штопор и врезался в лиственницы. Его кое-как сняли и спрятали в гараже.

Думали, будет валяться там до весны, но пришлось запускать уже через неделю. Правда, на поводке из обрывков старой лески и не с такой помпой, как летом, но запускали же! Виновата медсестричка Люся со своими даунами. В детском санатории четыре группы. Две школьники, и две дошколята. Приезжают на одну учебную четверть и летние каникулы. Часть детей, особенно сироты, задерживаются дольше. А так: приехали на полтора-два месяца и укатили. Некоторые не успевают даже сфотографироваться. Но были и такие, которые не покидали нас три-четыре года. Это дети, страдающие синдромом Дауна. Большеголовые, пучеглазые, с непомещающимися во рту языками лежали в похожих на клетки кроватках и глядели в потолок. Иногда о чем-то лепетали, но, чаще просто молчали. Чтобы плакали или звали на помощь, - не помню.

Ухаживала за ними медсестричка Люся. Мы с Переверзевым симпатизировали ей и, конечно же, помогали. Переверзев играл на баяне, я рассказывал сказки. Не скажу за Переверзева, но, когда в работу включался я, хохот в плате стоял невообразимый. Как будто не очень и скоморошничал, но смеху хватало. Подобное случилось уже в Приозерске, когда на трапезах в подворье Валаамского монастыря, читали мои рассказы. Обычно там читают «Житие святых». Тексты серьезные, духовные, а здесь опусы о том, как, услышав церковный звон, коровы торопятся на ферму, чтобы их подоили, а муравьи удирают с дорожки, по которой сейчас пройдут монахи.

Но монахи слушали текст, угадывали героев, а эти с чего? Ведь не понимают ни слова. Я был уверен, что больные дети смеются над моим кривлянием, и просто так, скорее для Переверзева, который был здесь же, рассказал сказку о курочке Рябе в современном варианте. Мол, снесла курочка яичко, не простое, не золотое, а рябенькое. Дед смотрел-смотрел, ничего не понял, баба смотрела-смотрела – ничего не поняла, пришел петух, посмотрел и все понял. Поймал индюка и набил ему морду.

Ох, как смеялись малыши, как хохотал Переверзев, а на второй день Люся попросила у нас больше о петухе с индюком анекдотов не рассказывать:

- Они же все понимают до буковки! Это только с виду кажется, что глупенькие, а на самом деле многие умнее нас с вами! Вы там своего змея запускали, а они даже в окно посмотреть не могли. Знаете, как страдали, некоторые даже от ужина отказались. Невропатолог, который приезжал из Магадана, говорил, что дауны, по сути дела, даже не больные. Просто лишняя хромосома в этих детях и больше ничего. Как грудные соски у мужиков, шестой палец или даже хвост. Рождаются же люди с такими наворотами, и никто больными их не считает. Только хвост можно отрезать, а хромосому нет. Врач говорил, таким детям не нужны никакие лекарства, их нужно всего лишь по-настоящему любить и жалеть, а люди этого не умеют…

В тот же день мы с Переверзевым вытащили сломанного змея, заменили реечки, подклеили и запустили со стороны столовой. Как раз напротив палаты с Люсиными подопечными. Когда змей набрал высоту, провели леску прямо в палату, привязали к швабре, да так и оставили велить шваброй, змей делает кульбиты и машет хвостом. Девочки старшеклассницы поддерживают пристроившихся на подоконниках пацанят, те глядят во все глаза и хохочут.

А поварихи вместе с санитарочками …плачут.

ТОБИК

Детский санаторий, в котором работаю воспитателем, как и весь поселок, построен заключенными. Да и чему удивляться? Колыма! Дом, в котором живу, появился в тридцать девятом году. Строили его тоже заключенные для руководства лагеря. Двухэтажный, а выше любой нынешней трехэтажки. На потолке амуры, стены – не пробьешь пушкой. А уж теплый!

Строят и сегодня. Обнесут колючим забором кусок земли, поставят сторожевые вышки и застучали топорами. Конечно же, чтобы заключенные не вступали в контакт с местным населением, забор вокруг новостройки должен быть выше стоящего рядом дома. А он в пять этажей. Вот и строят забор на все шесть! До этого я похожего забора даже в кино не видел.

На ночь заключенных уводят в лагерь. Построят, окружат охраной, собаками, предупредят: «Шаг вправо, шаг влево – считается побегом! Стреляем без предупреждения!» и повели. До лагеря почти два километра. Сопровождать семьдесят, а то и целую сотню преступников – дело сложное, да и опасное, но зекам это нравится. Для них это, как и для моих малышей, занятие увлекательное. Прогулка!

Однажды лагерные начальники постановили возить зеков на стройку автобусом, так они в протест. Нет, не митинговали, а просто принялись, сидя в автобусе, тихонько раскачиваться. Сидят и вроде нечаянно покачиваются. Вправо-влево, вправо- влево. Вместе с ними качается и автобус. Ну и что? А ничего хорошего. Через пару минут автобус вместе с пассажирами и шофёром лег на бок.

Пришлось загнать автобус в гараж и снова дважды в день устраивать пешие прогулки. Зекам того и надо. По дороге что-нибудь интересное увидят, комплимент встречной тетеньке выкрикнут, а то и собачку словят. Известно, среди их брата больных легкими хватает, а это дело лечится только барсучьим, собачьим да вытопленным из ежиков жиром. Но барсуков и ежиков на Колыме нет, а вот собачки бегают. И, как на тот грех, как раз по той дороге, где водят зеков. Идет себе колона, а собачка навстречу. В колоне обязательно найдется зек, который очень натурально может изобразить восторженное поскуливание - собачий призыв к дружбе на всю оставшуюся жизнь. Он этим сигналом Полкана или там Джерика притормозит, колона разделяется надвое, и доверчивый пёс оказывается в оставленном для него коридоре. Там без единого звука и исчезает навеки.

Когда строили очередную пятиэтажку, я на этом деле даже напоил коньяком банную компанию. Работала в санатории довольно ядовитая тетенька, от которой мне нередко доставалось на орехи. То одно в моей группе не так, то другое. И все это высказывалось не с глазу на глаз, а обязательно при главном враче.

Но однажды является вся в слезах и соплях. Прогуливала Тобика, а тот побежал в сторону новостройки и исчез. Просит, конечно, меня отправиться к работающим там зекам и выкупить собачку за любые деньги.

Но я-то охотник! Обрезал вокруг забора все следы, - человеческих много, а собачьих ни единого, но вот в сторону школы - сколько угодно. Отправился по ним и обнаружил Тобика на собачьей свадьбе. Виляет родимый хвостом, ждет удачи. Мне в руки, понятно, не дается. Но это уже дело техники. Дождался переменки, попросил пионеров отловить гуляку и потащил в санаторий. Там, понятно, сочинил, что зеки уже приготовили его на жаркое, и только обещание заплатить выкуп в виде двух бутылок армянского коньяка и десяти пачек чая вернуло Тобика в руки хозяйки.

Куда денется? Принесла, и мы пили в бане коньяк за здоровье Тобика, а чай передали заключенным. Зря что ли свели на них напраслину?

Но главное, не это. Главное, что с тех пор более преданной защитницы у меня в санатории не было.

СВИДАНИЕ С ПАПОЙ

А потом пришло время подружиться и с самими зеками. Рядом с лагерем небольшой поселок, в котором живут семьи офицеров. У них свой магазин, столовая, вечерняя школа и два клуба. Вечерняя школа и один из клубов, понятно, за забором, а вот тем клубом, который в поселке, заведует Тая - жена моего напарника по охоте Володи Молокова. Она и пускает мою детвору на детские сеансы. Бесплатно, конечно. У меня половина воспитанников то из детдома, то из интерната. Главврач постановил, если идем в платное кино, тех, которые без денег, оставлять в санатории на попечении медсестры. Но разве рука поднимется? Вот и выкручиваешься.

Приходим и уходим строем. С красными флажками и повязками на рукавах, в клубе сидим как мышки. Офицерам такая дисциплина нравилась, и они ничего не имели против бесплатного посещения их клуба.

И вот однажды…

Нет, лучше сначала. Мои второклашки самый очаровательный народ в мире. Особенно девочки. Яркие, искрение, влюбчивые. А уж актрисы! И поют, и танцуют, словно не в детском санатории, а на сцене Большого театра. Самая заметная среди них Соколовская Ира. Только приехала, потребовала устроить дискотеку. Да не простую, а в нарядах, с накрашенными лаком ногтями и обведенными синим глазами.

Потом вдруг влюбилась. Бежит по коридору и хохочет:

-Станислав Михайлович, а Сережка повалил меня на кровать и чуть не обезвредил!

Я ей в лад:

-Держись Ира, от него подальше, с этими минерами еще наплачешься…

Когда уехала, мы долго вспоминали ее со словами: «Соколовская гитара до сих пор в ушах звенит»…

Но это было потом, а сейчас возвращаемся из кино. Сразу за лагерным поселком крутой спуск. Слева сопка, справа обрыв, а навстречу колона заключенных. С автоматчиками, собаками, да еще и под присмотром офицера. Офицер, только нас увидел, дал команду заключенным остановиться и сесть на корточки, а нам показал спокойно следовать дальше. Мы, понятно, шаг притишили, но идем. Детям и любопытно, и страшновато. Зеки сидят на корточках, смотрят на нас во все глаза и ни звука. Может, кто-то своих детей вспомнил, или маму с папой, а, может, братика или сестричку. Люди же!

И вот, когда поравнялись, я улыбнулся детям, подмигнул и дал команду поздороваться с дяденьками. Детвора дружно крикнула: «Здравствуйте-е!», а по тем словно теплым ветром дохнуло. Заулыбались, переглядываются, здороваются наперебой. А сидящий в конце колоны, крикнул: «Молодец, мужик! Спасибо!»

Детям это еще больше понравилось, и они провозгласили свое «Здравствуйте» солдату с овчаркой. Солдат стал во фрунт, а овчарка восторженно завиляла хвостом.

Когда уже подходили к санаторию, Соколовская Ира вдруг взяла меня за руку и прошептала:

-Там мой папа.

-Где? – не понял я.

-В тюрьме сидит. Когда сюда приехали, мама меня специально к нему водила, а свиданье не разрешили. Говорят, сейчас нельзя. Только через год можно будет.

-А мама где?

Ира двинула плечами:

- На Чукотку уехала. Мы же в Анадыре живем.

-Папу давно видела?

Ира на какое-то время задумалась:

-Давно. Еще на суде. Потом мама ему большую сумку всего привезла, а они не разрешили. Сказали, приезжайте через год…

Как только пришли в санаторий, я позвонил Тае. Кроме заведования клубом, она в колонии главный почтальон. Получаете адресованные колонии письма и газеты. Вот и поинтересовался, знает ли заключенного Соколовского Игоря? Мол, у меня в группе его дочка и все такое.

Через пол часа Тая узнала все. И по какой статье этот мужик сидит, и кто у него отрядный, и даже, почему жене с дочкой не разрешили свидание. Еще она сказала, что сегодня на строительстве дома он не работал, а вот в следующий четверг – обязательно. У нее как раз детское кино. Могу приводить.

Дождались четверга, снова отправились в клуб. Отсмеялись над приключениями зайца, погрустили вместе с ежиком, который в тумане, и домой.

В лагере дисциплина строгая, все минута в минуту. Снова спускаемся по прижиму, и снова колона зеков навстречу. Офицер скомандовал опуститься на корточки, и показывает, чтобы проходили. Я впереди, держу Иру за руку. Сто раз уже предупредил, что к дядям подходить близко нельзя. Просто посмотреть, есть ли среди них папа, и все. Она же вдруг закричала на весь мир: «Папа!», вырвалась, понеслась к колоне, и повисла на шее сидящего во втором ряду мужчины. Я растеряно затоптался на месте, затем шагнул, чтобы забрать Иру, но офицер, - такая умница! - протестующе поднял руку и крикнул:

-Не торопись! Пусть обнимаются.

Затем повернулся к заключенным:

- Соколовский, разрешаю подняться!

Подошел ко мне, пожал руку:

- Стыдно перед ребенком, честное слово. Папа и на корточках! Он же таким ей на всю жизнь запомнится.

Конечно же, когда сияющая Ира вернулась к нам, все дружно поздоровались с зеками, солдатом и овчаркой. Те, как смогли, ответили, затем разошлись. Они - в свой лагерь, мы - в детский санаторий. Не знаю, как у зеков, но у нас в тот день Соколовская Ира была настоящей героиней…

Я, было, решил, что этого свидания ей и достаточно, но народ думал иначе. Через пару дней позвонила учительница из лагерной школы Раиса Александровна. В прошлом году она подрабатывала в нашем санатории, так что друг дружку знаем хорошо.

-Станислав, привет! – крикнула она. – Ну, ты даёшь! Свиданье ребенку среди дороги организовал. Мой Витька прямо обхохотался.

-Какой Витька? – не понял я.

-Муж мой. Лейтенант, который с тобой разговаривал, пока твоя девочка с Соколовским обнималась. Короче так. Завтра вечером у тебя встреча в нашей школе. Ты же у нас писатель! Выпишем пропуск и пришлем машину, а ты хватай эту девочку и к нам. Пока будешь с моими учениками встречаться, я в учительской с ними посижу.

-С кем посидишь?

-Да с Соколовским и его девочкой. Только много не болтай. Я девочку у тебя на вахте заберу…

Я много не болтал, но нянечку предупредил. Та нарядила Иру в самое красивое платье, повязала банты, да еще вдвоем с нашей поварихой Людой приготовила передачку. Нянечка отсидела в лагерях не один год, что к чему, знает лучше многих.

Когда все было готово, подъехал на уазике уже знакомый лейтенант и спросил, с собою ли у меня паспорт? Паспорт, конечно, лежал дома. Но это по пути. На минуту остановились, бегом на второй этаж, документ в карман и поехали. Возле вахты встретила Раиса Александровна. Вручила пропуск, сказала, как найти вечернюю школу, забрала Иру, и мы расстались.

Дальше хоть и непривычно, но довольно просто. Зашел в проходную, дождался, когда за мной защелкнется дверь, подал в окошко паспорт с пропуском. Дежурный солдат долго рассматривал мой документ, сравнивал фотографию, наконец, кивнул, чтобы проходил, и открыл дверь в лагерь.

Школу нашел тоже очень легко. Уж что-что, а вывески на зоне делать умеют. Сама встреча и того приятнее. Я говорил минут пять. Ну, может, десять. А потом два часа говорили зеки. Мне оставалось только слушать. Удивляться, сочувствовать, высказывать недоумение. Иногда по тому или иному поводу возникали дискуссии. По всему видно, эти дискуссии уже были и без меня, теперь зекам нужен был свежий человек. А где ты его на зоне возьмешь? А здесь готовенький, да еще учитель!

Запомнилось, как один парнишка искренне признался, что первый раз получил свой срок по заслугам, а второй – только потому, что он зек. Другой, зарезавший четырех человек, заявил, что в большом сроке, который ему вынес суд, виновата скорая помощь. «Она же приехали только через два часа. Двоих-то еще можно было спасти!». Третий с гордостью заявил, если бы собрать все полученные им срока, нужно сидеть больше ста лет.

Как-то мой друг и спутник по охоте Молоков сказал: «Когда общаюсь с зеками, больше жизни ненавижу лагерных вертухаев, всяких там судей, прокуроров. И поверь, совершенно искренне. Потом сойдусь с начальником лагеря, начальниками отрядов, охранной. Начинаю с той же силой ненавидеть зеков. Мало им дали!»

Тогда я подивился Молокову, а сейчас за каких-то пару часов почувствовал то же самое, и будь моя воля, открыл ворота и распустил бы всех заключенных по домам.

Встреча подошла к концу. Возвращаюсь к проходной. Снова щелкают замки за спиной, уже другой дежурный солдатик долго вертит мой паспорт, наклоняется к окошку, чтобы лучше рассмотреть лицо.

-Что это с вами, чекисты-физиономисты? – спрашиваю. – Своих не признаете!

Тот смутился, оставляет у себя пропуск, возвращает паспорт и выпускает на улицу.

Уазик уже ждет. На переднем сидении с огромной куклой в руках счастливая Ира. Забираюсь внутрь, устраиваюсь поудобнее и, перед тем, как сунуть паспорт в карман, в свою очередь смотрю, чем же он мог удивить дежуривших на вахте солдатиков? Глянул и обомлел. Это был паспорт моей жены!

РЕЦИДИВИСТ

На ночь в санатории остается две медсестрички. По одной на этаж. На втором у нас малыши, на первом школьники. Какая бы глупая ночь не была, медсестричке спать не положено. Дети! Время от времени должна обходить палаты и смотреть детей. Одному пощупать лобик, другого сводить в туалет, третьему заменить мокрую простынь, поправить одеяло или подушку.

Случается, в санатории ночуют и родители. Привезли ребенка, обратный автобус только завтра, а мест в гостинице нет. Вот на диванчике в коридоре старого корпуса и устраивается. Не гнать же человека на улицу?

Однажды медсестричка уложила детей спать, сделала очередной обход и попутно заглянула в старый корпус. Глядь, а на диванчике дяденька спит. Наверное, чей-то папа, решила она. Бедненький! Ни одеяла у него, ни подушки, а в коридоре холодновато. Хоть и сама спит на ходу, но отправилась в спальный корпус, притащила все, шепотом попросила приподнять голову, подложила подушку, укрыла одеялом. Затем почти машинально, как делала это уже тысячу раз, пощупала лоб, подоткнула одеяло и вернулась в спальный корпус.

А это был никакой не родитель, а сбежавший из лагеря строгого режима рецидивист. Вечером и по телефону звонили, и по радио предупреждали, но передать по смене забыли. Понятно, ничего об этом рецидивисте и не знала. А он сбежать сбежал, а ночевать негде. Когда все успокоилось, забрался через форточку в наш санаторий и лег на диванчик прикорнуть. Только задремал, а здесь медсестричка. Мало того, что подложила подушку и укрыла одеялом, еще и лоб пощупала - не горячий ли? Как когда-то в далеком детстве мама. Ему бы и спать, а он до самого утра проплакал.

С рассветом тихонько прибрал свою постель, снял крючки, вышел через парадную дверь и отправился к лагерю. Нужно было попасть туда до восьми утра. Если до восьми, накостыляют по шее, посадят на несколько дней в штрафной изолятор и все. Лагерному начальству самому не хочется скандала.

Но после восьми объявят побег по всей Колыме. Перекроют дорогу к аэропорту, морскому порту и Якутску. Если поймают, обязательно добавят срок. А ему так захотелось домой. К маме.

[назад]

Хотите чтобы информация о ваших произведениях появилась в нашем каталоге, пишите к нам на почту zharptiza (a) rambler.ru ("а" в скобках меняем на @) или в гостевую книгу.

Внимание! Все литературные произведения, находящиеся на сайте, защищены Российским законодательством об авторском праве.