Новости
О нас
Книги
Конкурс
Гостевая
Ссылки

"Проза"

Кто-нибудь утром проснётся сегодня и ахнет,
И удивится – как близко черёмухой пахнет,
Пахнет влюблённостью, пахнет любовным признаньем,
Жизнь впереди – как ещё не раскрытая книга.
Кто-нибудь утром проснётся сегодня и ахнет,
И удивится - как быстро черёмуха чахнет,
Сохнет под окнами деревце, вьюгою пахнет,
Пахнет снегами, морозом, зимой, холодами.
Кто-нибудь утром сегодня совсем не проснётся,
Кто-нибудь тихо губами к губам прикоснётся
И задохнётся – как пахнет бинтами и йодом,
И стеарином, и свежей доскою сосновой,
Пахнет снегами, морозом, зимой, холодами
И – ничего не поделать – черёмухой пахнет.
Пахнет черёмухой в утреннем воздухе раннем.
Пахнет влюблённостью,
Пахнет любовным признаньем.
Что бы там ни было с нами, но снова и снова
Пахнет черёмухой – и ничего не поделать!

Юрий Левитанский


Что для вас боль? Вы когда-нибудь чувствовали настоящую боль - боль, которая кровоточит невидимой кровью в душе человека?
Адскую боль вынесли те, кто не мог идти рука об руку со своим любимым ребёнком, мужем, отцом. Должно быть, я не первый заметил это, значит я не первый опишу трагедию сердец, именуемую - войной. Писать о событиях, ставших историей, вдвойне тяжелее, так как их описала сама жизнь…

15.04.1945
«…Мне всё так же слышатся выстрелы. Только теперь пули не пролетают мимо меня, возле меня не взрываются гранаты, и друзья по аду, в котором я побывал, давно погибли на моих руках…»

Это была последняя запись в дневнике. 17 марта 1945 года, Покатов Александр Николаевич погиб от противотанковой мины…


* * *

От автора:
Был бой… а, может быть, он до сих пор идёт... И для кого-то этот бой уже стал второй жизнью после смерти, а для кого-то он так глубоко засел в памяти, что каждую ночь, по сей день, врывается в сон, леденя кровь и душу. Вы никогда не думали, что снится человеку, прошедшему через ад, огонь, потерю близких?..

Из дневника Ярошенко Фаины Георгиевны, медсестры, воевавшей вместе со своим сыном Алексеем:

Красная земля начинала сливаться с красным горизонтом. Уже не слышалось криков. Лишь по полю боя ходили одинокие призраки, издавая стоны и оплакивая трупы. Закат дня трубил закат жизни. Ветер относил дым от разорвавшихся снарядов куда-то вдаль. Всё казалось поблекшим: опалённая трава, опалённое солнце, которое удалялось за горизонт, стараясь избежать вида тяжёлого исхода никому непонятной войны.
Те, кого минула шальная пуля, те, которых прикрыла от смерти Божья рука, копали могилы и утирались потом и слезами. Братские могилы были выкопаны, и родственники никогда не узнают, где похоронен любимый человек. Я стояла у одной из таких могил и из моих глаз лились беззвучные слёзы (криков и стонов у меня не осталось). Только слёзы, слёзы над телом моего Лёшки. Я бью себя в грудь и беззвучно кричу:
- Боже! Боже, за что? Ведь единственный сын.
А сзади кто-то шепчет:
- Прости.
С такой невероятной скорбью и болью – «прости».
Я просыпаюсь от скрипа двери, она открыта нараспашку. И постоянно, постоянно слышу, как чей-то голос шепчет лишь одно:
- Прости, прости…
Слезы беззвучно льются…


* * *


Из дневника Седовласовой Марии:

5.05.1945
Почти четыре года. О, Господи, четыре года… Четыре года идёт эта проклятая война. Кто, кто ты, который проклял нас, ставя у расстрельной стены перед… Перед кем или чем? Перед случаем? Или перед залитыми кровью руками посланников Войны?

7.05.1945
Каждый день мне снится мой Вовка. Он всё такой же, каким был четыре года назад, только веснушек прибавилось. А мне так хочется подойти к нему и поцеловать каждую веснушку, выплакать на его гимнастёрку все слёзы, которые накопились за все эти четыре года. Мы стоим с ним и смотрим друг на друга. Я хочу броситься ему на шею, обнять, зацеловать, но ноги как будто не принадлежат мне, и мы стоим… Я даже не понимаю, где мы стоим… И смотрим друг на друга и улыбаемся. Просто молчим и смотрим. Виски у него побелели. Щетина. Взгляд изменился. Но смотрит на меня теми же любящими глазами. Так же, как и смотрел четыре года назад, уходя на фронт.
Хотела спросить его: «Почему не пишешь?»… Понимаю, что это сон… Но вдруг ответит… Вдруг расскажет, что с ним сейчас, хочу, но никак не могу заговорить. И мы просто стоим и смотрим друг на друга…


14.05.1945
Да, весна… Уже давно настала весна…
Сегодня пекла хлеб. Дверь заскрипела, наверное, ветер. Собака не лает…
Оборачиваюсь…Вовка…
- Вовка, - кричу я и бросаюсь ему на шею. Целую мокрыми от слёз губами его веснушки. – Вовочка, Вовочка, любимый, как же ты…
А он смотрит на меня теми же любящими глазами, я это вижу, и улыбается.
- Вовка, а от тебя ещё войной пахнет, - говорю я ему, уткнувшись в гимнастёрку. – И почему-то цветами.
А Вовка шепчет:
- Они прилипли к моей гимнастёрке, когда ты меня обнимала.


* * *

Многие письма не дойдут до адресата, многие слова так и останутся неуслышанными…
В сумке Покатова Александра Николаевича, военного почтальона, нашли только два письма: похоронка на Ярошенко Алексея Николаевича, мужа Фаины Георгиевны, письмо Седовласова Владимира своей матери Марии. На последней странице его дневника было неоконченное письмо матери и чья-то запись: «Слова, идущие от сердца, всегда остаются услышанными…»…

На следующий день мать Покатова Александра увидела сон…
Где чей-то голос произносил и произносил только одно:
- Прости…

Кротов Александр
8.04.2005

Тоска по родине действует на всех одинаково: она преображает в наших глазах картины прошлого, идеализируя их; достоинства возрастают, а недостатки смягчаются временем и расстоянием, пока не сотрутся в нашем представлении совершенно.
Жорж Санд

Не знаю чем это можно объяснить, но в минуты тяжких невзгод и волнений меня спасает лишь одно слово. Одно слово, которое не имеет практически никого значения для большинства окружающих меня людей, и имеет такое магическое значение для меня. Слово, которое даёт отраду и успокоение моей душе. Это слово – Родина.


...Всю неделю шёл дождь. Капли воды, стекающее с крыш и насмерть впивающиеся в плиты бетона, казалось бы, говорили своё последние: "Дин - дон, дин - дон". Весь промокший, изможденный, он зашёл в одно из многочисленных кафе, расположенных неподалёку от его повседневной работы. Ботинки жадно собрали всю грязь, находившуюся на серых улицах города, и теперь, как только могли, выплёскивали её на кафельный пол этого небольшого заведения. На позолоченный поручень барной стойки человек опустил свою можжевеловую трость – это всё, что осталось от его родины. Он присел на табльдот и спокойным, слегка хриплым голосом заказал виски со льдом. Бармен часто видел этого посетителя. Всё время он был один, всё время он был задумчив, всё время, как всегда...
Выпив один бокал, он погрузился в свой мир, отстранившись от всех и вся. Что там? По ту сторону? Быть может бредни алкоголика? Быть может, тоска и боль одинокого человека? Быть может, раздумья гения? Никому не дано знать, что на уме, на душе у человека. А быть может...


Ветер гонит едва опавшие листья по пыльному асфальту родного города. Едва уловимый запах краски вперемешку с бензином, дешёвыми духами мимо проходящих женщин и еще чем-то, чем-то моим. Что это?..
Этого не понять...
Скрип детской качели? Или это скрипит дверь подъезда, которую давно никто не красил, да и, по-видимому, уже не покрасит? Её петли, разъеденные ржавчиной, издают ужасный для нас звук, но он не сторонится его, он слушает его. Странный, он любит всё то, что для нас так привычно, что мы в повседневной жизни называем прозаичным словом - обыденность. Для него это повод порадоваться жизни, весь день ходить зачарованным, а к концу дня, с улыбкой на лице, уткнуться в подушку, и, околдованным этим днём, заснуть под шелест веток, поющих колыбельную...
Наступает утро.
Влекущий рассвет поднимается над горизонтом. Не возможно не любить его, когда он, зовущий, приглашающий тебя встретить новый день, поднимается над горизонтом, осматривая все новые и новые владения родного края.
Он такой родной. Родной...

Мокрый дождь...
Яркая молния...
Капли дождя, осыпаясь сверху, создают повсюду слякоть. Кто захочет в эту погоду быть на улице? Люди говорят: "Хороший хозяин в такую погоду собаку из дома не выгонит". Самое лучшее сейчас, укутавшись в тёплое одеяло, сесть с чашкой горячего чая напротив окна, глядя туда, где стихия безжалостно терзает и рвёт всё на своём пути.
Лишь один он, да небольшая кучка детей, сгрудившись около подъезда, радуются. Чему?
Странные они, радоваться холодным каплям воды. Дети - другие существа, они радуются всему: солнцу, небу, закату, жизни... Может быть, поэтому они так беззаботны, так живы...
Зачем же ему - это? Хотя много ли таких ливней будет у него?..
Может, это последний ливень в родной стране...

... Его окликает бармен, и снова он заказывает виски, виски и лед...

Старые стены домов видели всё на своём веку: и уныние прохожих, и радость матерей,
ласкающих под золотистыми лучами солнца своих ненаглядных чад, и все прелести, красоты здешних мест. Большой тополь, на правах самого мудрого и старинного дерева, разместился в самом центре двора. Его кора за много лет стала груба, он глубоко засел в земле, и кое - где из асфальта, виднелись измученные, высохшие корни... Странно, если взять растение из родной земли и пересадить в другую, в чужую землю, оно ещё недавно цветущее, может какое-то время жить. Но всё равно, оно обречено высохнуть и в скором времени погибнуть... Может, у человека есть что-то общее с ним...

Мозолистые руки отца...
Руки, ласкавшие его в детстве, они так бесценны были для него тогда... Мама, так сладко певшая колыбельную около детской кроватки. Теперь он бы всё отдал за милый голос своих близких, но сейчас он один, и ему не остаётся, ничего, кроме как ворошить воспоминания прошлого и льстить себе настоящим.

...Он так мрачен в городе красок и счастья...

Маленькая пчелка, летящая над манящим, зовущим её первым маком. Ветерок, играющий с едва распустившимися листочками берёзы. Ручьи, приглашающие тебя влиться и отдаться направлению, не думая, не мысля ни о чём. Земля, только что принявшая посевы, уже пахнет урожаем. Тут и не пахнет серым, ужасным серым бытом, затягивающим, поглощающим чувства и желания. Здесь день за месяц. Весна, за тысячу вёсен. Зима, за сотни зим.

Снег, мороз, стужа...
Иней одел все деревья. Белоснежные хлопья медленно опускаются на землю. Где-то в лесу стучит дятел. А под тоненькой корочкой льда бурлит горячая кровь местной речушки. Всё ослепительно бело, нет места серости, покрывающей всё, всё такое же серое. Ох уж эти морозы... Они ломают то, что не может им противиться, бороться с ними...
Сугробы. Сугробы по грудь укутывают землю и...
Зима...

... Он уже много выпил. Ему придется возвратиться домой, где тёмная мрачная квартира раскроет ему свои двери и с нежеланием впустит к себе. Единственный кто ему будет рад, это хомячок, да и то не из-за любви, а просто так из глупости, а может от голода. Никто его не ждёт в чужой стране, в чужом городе, в чужой квартире... Он откроет холодильник, возьмёт холодную бутылку пива и сядет у телевизора, не смотря его, просто напротив. Он так нуждается, чтобы кто-то был напротив, кроме телевизора... Выпив пива, он ляжет на диван, и, накрывшись тёплым пледом, пожелает себе спокойной ночи перед таким же днём, как сегодня... Возможно, ему приснится сон, где он дома...

Чьё-то прикосновение. Включается свет. Поднимаясь с кровати, жмуря глаза, он узнает облик матери, она зовет его за собой. Скромно убранная кухня распахнёт перед ним свои двери, яркий свет явит все уголки этой комнаты. Широкий стол, за которым любит собираться вся семья, как бы пригласит его выпить кувшин молока со свежеиспечённой сдобой. Ему пора на поле, где влекущий запах земли окутывает, обволакивает его, и не дает сдвинуться с места... Ходить босиком по росистой траве удовольствие богов. И здесь он бог, здесь он хозяин. Золотистое солнце, улыбающееся ему в след, этому подтверждение. Мать идет к нему навстречу, она улыбается. Её губы что-то шепчут так тихо, так нежно, что от издаваемого шепота, тело покрывается мурашками, глаза наполняются слезами, и хочется жить, жить в этом отрезке времени вечно...

Придя, домой, он умывается водой из старого колодца. Дети из соседнего дома подбегают к нему, прося чего-нибудь, но от радости и от упоения, он не слышит ни слова, только обрывки фраз, произносимых детскими голосами. Толпа ребятишек быстро окружает его. Посадив ребёнка на шею, он начинает рассказывать сказку, которую ему рассказывала мама, маме бабушка, бабушке… И нет этой цепочке конца, и не видно её начала. Ребятня слышала эту сказку десятки раз, но всё равно с восторгом слушают, вникая в каждое слово, произнесенное им. Наступает вечер. Вся семья собирается за столом.


...Звон будильника... Это сон, всего лишь сон. Отбрасывая плед, он встаёт с кровати. Телевизор всю ночь работал. Он умывается ледяной водой, съедает бутерброд, запивая его чашкой холодного чая. Надевает костюм, который так нелепо сидит на нём, и направляется на свою прозаичную работу в своей прозаической жизни...

Вечером мы встретим его там же, у стойки бара, в компании таких же диссидентов, как он…

Кротов Александр
09.12.2004

Не браните погоду - если бы она не менялась, девять человек из десяти не смогли бы начать ни одного разговора.
Франк Хаббард


- Зря смеётесь, – сказала она. – А все же, это прекрасно - ходить по опавшим листьям.
- Ну да, такое впечатление, как будто ты ходишь по чьим-то трупам.
- Для вас это трупы, а для меня сказочный ковер, усыпанный лепестками роз. Ведь каждому своё, – засмеялась она, набрав в охапку листьев и осыпав себя ими.
Они расстались на старой аллее. Он не стал её провожать. И говоря «до свиданья», он будто говорил ей: «Прощай».

Мы с другом сидели на зелёной скамейке, одной из тех, которые ставили в парках ещё при Советском Союзе, и смотрели на людей. Мимо нас проходили пары и просто одинокие люди, проходили родители и дети, проходили старые и молодые, а мы всё сидели и сидели.
- Ну что же можно написать?
- Тебе видней, ведь ты за это деньги получаешь, – сказал мой друг.
- А знаешь, вдохновение на рынке не купишь.
Это был мой друг и мне странно было слышать эти слова от безнадёжного романтика. Опадавшие листья приносили ему успокоение, а мне укорачивали срок до выхода следующего номера журнала. Я был недоволен темой. Что можно написать про осень? Да и был недоволен не сколько темой, сколько собой.
Ну откуда я знаю, почему не люблю осень…

Весь рабочий день я провел в тесных коридорах редакции, стараясь избежать вездесущего редактора.
- Ну, как пишется? – спросил бы меня этот неугомонный старик.
- Пишется, пишется! – непременно ответил бы я ему, опустив вниз глаза, и постарался бы прошмыгнуть дальше.

Сегодня я, как и всегда, пришёл на старую аллею. Даже не знаю, что я там искал, наверное, осень… Осень ведь везде одна. Повсюду опавшие листья, невесомые паутины, которые не дают тебе прохода, робкий луч солнца, единое для всех небо, которое заволакивает тучами, а потом снова надоедливый дождь… Дождь... И снова дождь…
К зелёной скамейке я неизменно возвращался уже неделю, но так и не находил возле неё своё вдохновение. Зачем же я тогда приходил к ней? Зачем тратил время в одиночестве?.. Неведомые силы тянули меня к ней и я знал, что-то должно произойти…
А вот уже знакомая пара. Оживлённая беседа. Ветер относит их слова в даль. По движению губ нетрудно определить, о чём они говорят. Конечно, о любви. Влюблённые уходят в конец аллеи и исчезают из вида. И я снова остаюсь один.

- И ей Богу, не самая лучшая погода для романтических свиданий, ведь ветер тебя пронизывает насквозь, и ты чувствуешь только холод… А, может быть, и нет? – говорю я сам себе.

Мне казалось, я ещё долго сидел на старой скамейке, будто пустив в неё корни. На самом деле я провёл там минут двадцать, а может полчаса, но мне показалось это маленькой жизнью. Я, как и деревянная фигура, стоящая на противоположной стороне, был так одинок...
Спустя вечность, ко мне подошла девушка и спросила, по-детски улыбаясь , можно ли присесть. Я ответил, что да. Она скромно устроилась на краешке скамейки, сняла с плеча сумочку, покопалась в ней и должно быть не найдя того, что искала, как ни странно успокоилась.
- Ну и как вам погодка? – стараясь завести непринуждённый разговор, спросил я.
- Осень, – тихо сказала она.
Прошёл век молчания, и я не унимаясь, спросил:
- А вам нравится она?
- Кто?
- Ну, осень.
- Что же хорошего: грязь, дождь, да ещё и холод.
- А вам? – нерешительно спросила она и робко подняла свой взгляд.
Наши взгляды сошлись. И я понял, что забыл про нависшую надо мной необходимость написать что-либо хорошее об осени, о времени, обо всём на свете. Ведь встреча с этой девушкой принесла мне больше радости, чем все те часы, которые я провёл на этой скамейке в одиночестве.
- А меня зовут Саша, – сказал я.
- Очень приятно. Настя.
- А не сходить ли нам в кафе?
- И впрямь, почему бы нет.

Так я встретил её. Мы встречались с неделю и как-то в солнечный день решили забрести на старую аллею.
- А все же это прекрасно ходить по опавшим листьям, – сказала она.
- Да, будто идёшь по сказочному ковру, усыпанному лепестками роз.
- Хорошая погода. Ведь, правда?
- И ей богу, не эта ли самая лучшая погода для романтических свиданий…


Кротов Александр
14.04.2005

Посвящается К.Т.П., чья забота и любовь превышает «страдание и сострадание»…


На подоконнике стоял букет из опавших листьев тополя, таких больших, что они даже и не думали проваливаться в огромную вазу. Их принесла Аксинья. Больничная палата была чиста, как руки матери. В палате стоял запах лекарств - запах, знакомый каждому с рождения, с детства. Стоит его вдохнуть и тут же появляется легкая слабость в ногах.
- И всё же есть в этом букете что-то угнетающее, а что, я до сих пор не могу понять, - упираясь всем своим телом в подушку, говорил Арсений.
- Наверное, то, что они опали, – стараясь не глядеть в глаза Арсению, отвечала Аксинья.
Жизнь пятнадцатилетнего мальчика изменилась, когда он почувствовал, что ноги его не слушаются. Дни проходили мучительно долго. Врачи, уже не зная на что им надеяться, ничего не говорили; а близкие то и дело спрашивали, и как бы ждали ответа, который им хотелось услышать. Мальчик же не поправлялся и лучше ему не становилось.
В палате была тишина. Пауза между Арсением и Аксиньей постепенно переходила в вечность.
- Ну, тогда я приду завтра. Ладно? В это же время. Хорошо? – наконец-то произнесла Аксинья.
- Ты точно придёшь? – подтянув худыми руками больничное одеяло, спросил Арсений.
- Конечно, – слегка смутившись, отвечала ему Аксинья. – Если хочешь, я могу придти с твоими одноклассниками. Хочешь?
- Нет. Приходи лучше сама. Очень прошу, приходи.
В сердце у Аксиньи защемило, впервые она поняла, что кто-то в ней нуждается, нуждается в её заботе. Она коснулась губами его бледного лба. Ещё раз сказала, что завтра обязательно придёт и уже нехотя, ушла. Арсений накрылся одеялом, из-под которого торчала только его нестриженная макушка, и оставленный в полном одиночестве подумал о подаренном ему поцелуе. И все же, казалось ему, что это не выражение вежливости, а поцелуй дарованный любимому.
Прошла ещё неделя. Доктора огласили Арсению диагноз, из коего следовало, что «ходить он будет не в силах, но организм молодой и всякое может случиться». В течение этой недели с деревьев опали почти все листья, по которым он больше не сможет пройти. Близкие выплакали все слёзы. А Аксинья всё так же продолжала навещать больного. Она часами сидела с ним в палате и разговаривала, иногда просто молчала оттого, что нечего было сказать, тогда воздух в палате становился особенно тяжёлым, и минуты молчания, казалось, были часами. Каждое посещение заканчивалось поцелуем в лоб, и этого поцелуя он снова ждал после каждого ухода Аксиньи.
Дни становились всё холоднее, ветер бродил сквозь голые ветви деревьев, солнце уже не так часто радовало своим присутствием. Поздняя осень.
Утром пришли два медбрата. Когда медсестра меняла постельное бельё они должны были перенести Арсения на кушетку. Один из медбратьев перенося его на кушетку, спросил, не больно ли он взял его ноги, Арсений ответил, что нет. На самом деле он не чувствовал боли, но разве мог медбрат, которого он видел впервые в жизни, знать это. Больничная постель была застелена, новые простыни слегка похрустывали, как будто были только с мороза и пахли морозом. На душе был холод.
Сегодня снова должна была придти Аксинья. Время шло мучительно долго. Он достал из тумбочки яблоко, которое было будто отполированное, и принялся его жевать.
Через некоторое время пришла Аксинья.
- Привет, – сказала она, задорно улыбаясь.
- Привет, – сказал Арсений, улыбнувшись ей в ответ.
- Ну, и как дела?
- Хорошо.
Арсений не знал, что дальше говорить, да и Аксинья была в этом деле не очень мастеровита. «Наверное, стоит спросить, как у неё дела» думал про себя Арсений. Но спросил он совсем другое:
- А почему ты приходишь ко мне?
- Ты же просил, – после некоторого раздумья ответила Аксинья и покраснела.
- А если бы я не попросил, ты бы стала приходить?
Аксинья по-детски кивнула головой и ещё больше покраснела.
- Значит дело совсем не в том, что я тебя просил? – продолжал Арсений.
- Значит не в том.
- А в чём?
Аксинья не отвечала.
- Тебе меня жалко, – ответил он за неё. – Ты думаешь, что ко мне больше никто не будет ходить? А ведь и правда никто не будет. И всем меня жалко. Мне самому себя бывает жалко. И я бывает, накрою голову подушкой и кричу в неё. Я кричу не от боли в ногах, они у меня давно уже не болят. Но мне больно, очень больно. Не знаю, как объяснить. Я смотрю на тебя и мне хочется любить. Я люблю тебя. Но я, я прикован… Таких не любят, таких жалеют. И когда ты приходила снова и снова, я должен был сказать тебе, что мне больно, больно не стоять перед тобой, а лежать прикованным к кровати. Но за один твой поцелуй я готов был пересилить все муки, и спрашивал, постоянно спрашивал: «Ты придёшь?», - Арсений затих, испугавшись сам того, что сказал, и посмотрел в сторону окна. Около него была Аксинья, она стояла всё время спиной к Арсению и сейчас не поворачивалась.
- Ты вправду думаешь, что я прихожу к тебе ради того, чтобы выделить очередную порцию сочувствия? Глупенький, – она кинулась к Арсению и, задыхаясь, начала целовать его. – Боже мой, какой ты глупенький. Я ведь люблю тебя. Слышишь? Люблю.
Они вмести плакали, и их детские слёзы катились по щекам.
- Может быть, хочешь яблоко? – наконец-то заговорил Арсений, утирая слёзы
- Давай! – сказала она, снова заревев.
Арсений потянулся к тумбочке и сквозь плач закричал:
- Ноги, ноги! О Боже, какая боль!


Кротов Александр
23.02.2005

… - Ведь я такой же, как все! Такой же, как и вы! Не надо, - бился в слезах Андрей, крича в лица своих недругов…


* * *

Андрея растила бабушка. Он жил в обыкновенной пыльной деревне, где по узким улицам вальяжно разгуливают коровы, где мальчишки с раннего детства создают себе кумира, и где сон приходит, стоит только закрыть глаза.
Нельзя сказать, с какого момента всё начало идти не так, как хотелось. И было бы правильно сказать, что всё началось с рождения, но понимание этого к Андрею пришло в третьем классе. Его друг отказался с ним иметь что-либо общее из-за постоянных унижений со стороны сверстников. Дружба оказалась не так крепка, как того хотелось бы Андрею, и он попал в среду изгоев. Что случилось? Вряд ли он мог понять. Он был такой же, как все: читал те же книги, верил в ту же правду. Он не хотел слышать, что ему в спину кричат: «Маменькин сынок». Да он им и не был. Но это уже не важно…
Было жарко, очень жарко… Солнце достигло пика и уже не грело, а жалило своими лучами. Метровой глубины речушка метрах в пятистах от деревни стала оазисом для жителей деревеньки, опалённой горячим дыханием лета. Улицы были пустынны, собаки прятались в тени, ложились на землю, но везде земля была обжигающей. Андрей сидел на лавке, сбитой из досок старого забора. Под скамейкой, отмахиваясь от чего-то, лежала чёрная одноухая собака. Андрею исполнилось сегодня одиннадцать лет. Настроение было фальшиво-праздничное: такое, когда ты должен улыбаться, а тебе совсем этого не хочется. Андрей наклонился, потрепал пыльную шерсть дворняги и, как бы, успокаивая её , сказал:
- Всё хорошо. Тебе ведь хорошо? И мне хорошо. У нас всегда всё будет хо-ро-шо.
- Не иначе сам с собою разговариваешь? – презрительно спросил Тимур, появившись откуда-то с двумя своими друзьями.
- Нет, не с собой. С Жучкой, - отвечал Андрей.
- Да ты брат совсем в ботаника превратился, имена живностям приписываешь, - поехидничал Тимур, и его друзья заулыбались.
- Ботаники – это те, кто с цветами работают, а те, кто с животными - зоологи, - набравшись смелости, сказал Андрей.
- Ой, да какая разница биолог, ботаник, зоолог, хоть механик. Ребята возьмём его с нами, покажем… ну, то… за Пашкиной хатой?.. - развернувшись к друзьям, поинтересовался Тимур.
- Ага, - ответили они разом.
- Хочешь, я покажу тебе что-то? - спросил у Андрея Тимур.
- Что покажешь?
- Пойдем, увидишь. Или трусишь?
- Ну, пошли, - сказал Андрей, встал с лавочки и пошёл за Тимуром.
Тимур и его друзья зашли в сад к Пашке, пояснив Андрею, что того неделю не будет дома – он с родителями уехал в город.
- Ну, сад как сад, - сказал Андрей.
- А вон видишь контейнер с дверцами? – спросил Тимур.
- Ну, вижу и что?
- А то, что мы тебя сейчас там запрём, а вечером, когда придём с речки откроем тебя.
- Вы что, сдурели что ли?
Друзья Тимура подхватили его за руки и потащили к контейнеру.
- Ведь я такой же, как все! Такой же, как и вы! Куда вы? Не надо, - бился в слезах Андрей, крича в лица своих недругов…
Андрею всё же удалось выбиться, выбегая из сада, он споткнулся о черенок лопаты и рассёк губу. В крови он прибежал домой. Бабушки не было. Андрей умылся и привёл себя в божеский вид.
Тимур же не собирался униматься. Спустя полчаса к окнам дома, где жил Андрей он за верёвочку притащил Жучку. Его двое друзей привязали к её задним ногам по верёвке и теперь тянули их в разные стороны. Ноги у Жучки раздвигались и она падала. Собака была настолько стара, что даже не лаяла.
Андрей выбежал на крыльцо с палкой, которой они с бабушкой подпирали двери, и ударил ей по руке Тимура. От неожиданности Тимур опешил, а его друзья, выпустив из рук веревки, бросились на Андрея. Повалив его на землю, они начали избивать его ногами. Андрей, прикрывая лицо руками, старался встать, в зажмуренные глаза святило белое пятно солнца. Он услыхал бабушкин крик:
- Ах, вы, бисовы дети. Нехристи окаянные. Караул, люди! Андрюшенька!

* * *

Меньше чем через неделю синяки сошли.
На седьмой день бабушка зашла в комнату и сказала, что к Андрею гостья. В комнату вошла Жучка.
- Ну не могу же я её не впустить, всю неделю у порога пролежала, - улыбаясь, сказала бабушка.
Жучка подошла, и прямо по-человечески вздохнув, легла возле кровати Андрея.
- Ведь мы не такие как все. Кто сказал, что это плохо? – тихонечко сказал Андрей Жучке и потрепал её пыльную шерсть.


Кротов Александр
21.05.2005

 

…Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе…

Джон Донн

…Не знаю, как начать. Мысли разрывают мою плоть и мозг. Я слышу чей-то плач... Я давно не писал. Всем иногда хочется выговориться, и каждый имеет право на «бзик». Мой «бзик» - написать. Наверное, так легче жить. Написать письмо и не отправить, а может просто сжечь. Главное ведь то, что ты успел написать…


* * *

…Школьный звонок… Первый, а может и последний звонок в твоей жизни. Что-то обязательно происходит в первый и последний раз – в последний раз дышать воздухом, в последний раз любить и впервые умереть. Кто-то рассуждает о смерти, как о конце всего земного, кто-то, как о продолжении жизни в бесконечном вечном...

Никто не ответит на «вечные» вопросы. Земля будет так же вертеться вокруг солнца, доказывая кому-то, что не он центр Вселенной. И не будет этому объяснения. Никто не знает, как и что произойдёт…

…Знаешь, я не перестаю видеть сны. А может, это один большой сон? Может, вся наша жизнь один большой сон, и мы спим по ту сторону? Что если всё это сон? Мне кажется, мой сон это ещё одно измерение – второе, третье, четвёртое... Я и сам не знаю, сколько их существует… Я не перестаю видеть эти сны…


* * *

…Солнце давно зашло за горизонт. Луна находится в бледно-оранжевой дымке. Небо беззвездно. Иногда сгустки облаков заволакивают луну. Я живу на шестом этаже новостройки, и когда в доме напротив начинают загораться огни, они кажутся мне крупными звёздами, не дающими заснуть…
Дети ложатся спать, взрослые смотрят телевизор от чего их комнаты, это видно через окна, переливаются оттенками голубого света. Стыдно в этом признаться, но я люблю смотреть в чужие окна. Дом напротив моего был не так далёк, и через окна можно было даже увидеть лица жильцов этого дома.
Люди мелькали в окнах своих домов, заходили в комнаты, что-то выпивали, выключали свет, о чём-то говорили, то появляясь, то исчезая из моего взгляда. Дом этот жил своей жизнью… Наступало утро, люди покидали свои убежища и разбредались каждый на свою работу. Дети, протирая глаза, заспанными шли в школу. Дом пустел. Это было обычное пятиэтажное здание, днём не приковывающее взгляда. Обычный дом. Дом напротив твоего…

Мне снился страшный сон…
И я никак не мог проснуться. Я подходил к своему окну и уже не видел стоящего напротив дома, были лишь кучи кирпичей, вперемешку со шлакоблоками, выбитыми взрывной волной. Странно, ведь я не слышал оглушающую волну взрыва, я не слышал оглушающую волну детских криков… Взорвали дом… Бетонная пыль поднималась в высь, унося чьи-то души.
Я долго не мог понять, что случилось. Через открытую форточку доносился собачий лай, и были слышны чьи-то крики, они затихали лишь тогда, когда кто-то из спасателей бъявлял время для молчания, чтобы расслышать крики и стоны тех, кто находился погребённым под своим убежищем. Знаешь, я не могу понять ради чего это всё? Мне не понять, кто это сделал? Это то кино, где сюжет обрывается и за ним следует череда непостижимых действий, эти действия в свою очередь вызывают ряд вопросов. Телевидение часто показывает такие кадры - запачканные кровью кадры. Казалось бы, эти кадры из нашей жизни и все мы понимаем, что это произошло где-то рядом, что это произошло где-то очень близко. Но каждый при этом убивает в себе мысли, что эта трагедия могла произойти и с ним… Ведь «нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка…»

…Многие люди не останутся в стороне, видя великое горе… Кто-то скажет, что чужое оре – это мое горе, и проявив сострадание, эти люди не станут выше в своих глазах, для них только это правильно. Но не многие подойдут к плачущему ребёнку, не многие пожелают терзать свою душу детскими слезами… Кто-то пройдёт мимо…
Мы привыкли облагораживать наши действия. Но на самом деле, промежуточная боль в голове расстраивает многих больше, чем обречённое на вечную боль чужое сердце. И выражать ложные соболезнования, для успокоения своей души, гораздо легче, чем сострадать.
?…Есть два рода сострадания. Одно - малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастия; это не сострадание, а лишь нстинктивное желание оградить свой покой от сострадания ближнего. Но есть и другое сострадание – истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать всё, что в человеческих силах и даже свыше их.? …

Не знаю, куда катится мир. Я многого не знаю. Мы нашли виновных. И вопрос «кто виноват?» отпал сам по себе. Мы нашли ответ. А зачем? Мы приобрели ярость и злость. И вставая на защиту себя, мы доходим до последней стадии – мести. Мысли сверлят висок – месть, месть, месть… И снова месть… Кто-то обязательно должен отомстить за каждую трагедию, произошедшую на нашей грешной земле. За местью идёт месть, образовывая порочный круг. Месть ведь родная сестра терроризма. Не авда ли?
Кто решается на месть, теряет свой рассудок, вместо которого образовывается пустота: пустота во взгляде, пустота в сердце, и что самое страшное пустота в душе. Немногие способны простить. Лишь мысли о мести всё продолжают сверлить висок. Но самая сладчайшая месть - это прощение…»

Знаешь, видя мировое горе на лицах людей, я хочу начать с малого, я подойду к плачущему ребёнку…

Мне кажется, что всё это страшный сон…
Иногда я сплю, а может, просто существую в другом измерении. Может быть, вся наша жизнь сон?.. Но и во сне земля вращается вокруг солнца. Мы вправе сами выбирать повернуть налево или направо, быть может, за одним из поворотов ты встретишь плачущего мальчика, и только в твоём сердце будет то, какое сочувствие проявить…

12.10.2004
Кротов Александр

Был самый обыкновенный субботний день. Всё дышало чистотой и свежестью, и ничто не предвещало грозы... Грозы? Господи, да разве ж кто увидит грозу, не ту громовую-роковую, а ещё более роковую - в сердцах и душах людей...
По одной стороне улицы шёл парень. Пожалуй, его можно было бы назвать самым обыкновенным, если бы не одно очень важное и так редко встречающееся сегодня явление - он был счастлив. Счастлив не той звериной радостью - от оторванного куска богатой жизни, и не плотской - от удовлетворенных примитивных потребностей, а более высокой и абсолютно другой. Детская, непосредственная, искрящаяся радость была видна в его взгляде. Он шёл и дышал... Жизнью... Воздухом... Счастьем. Золотистые нити солнца, словно шаловливые девчонки, игриво проникали сквозь запретный изумруд зелени; клочки ватного равновесия разбросанные там и сям по небу, ветерок, играющий на перегонки с кем? Всё это радовало его до боли, боли в сердце - щемяще нежной и бесстыдно радостной
Он вдыхал жизнь. Торопил её... Он не мог надышаться... Он мечтал о том, что бы это длилось ещё очень долго...
А по другой стороне шёл ещё один молодой человек. И всё для него было иначе... Тугая завеса, сизо-лиловый туман, непроглядная тьма и всюду серый цвет - вот краски жизни. Боль во всем теле: вой в ушах, ватные ноги, прилипший к гортани сухой язык… Да, они были разные… Разные друзья... Такие близкие. Когда? Тогда... И такие далеки. Когда? Сейчас... Судьба развела их не только по разные стороны дороги, но и по разные стороны жизни, и теперь они сами по себе на тет-а-тет с жизнью.


Миша. 25.05.2001г. 14:30
«Сказать или не сказать? А что если да?.. Но господи, как же это всё не просто. Ведь эта ваза была любимой у моей мамы. А теперь осколки... Осколки вазы. Да, ладно, посмотрит, повздыхает и простит. Меня вот другое мучает! Люська! Ну как же ты могла, ведь мы целовались на скамейке, обещала, а сама... И с кем? С рыжим Колькой. Пара... Если б не мои брюки, старые ведь. Блин, надо достать денег и купить новые шмотки. Пройду, а она пусть смотрит... Вот вернётся ещё…»


Вова.
25.05.2001г. 14:30 « Кто, кто придумал ложь? - большую, ярко светящуюся, манящую прекрасными огнями, зовущую тебя доверится ей под пенье сирен - ложь, что ты не один; что есть другие, они помогут, утешат, простят и пожалеют. Ложь… Нет. Один. Один на один со своей болью... Выть. Как мне хочется выть. Или прижаться к матери, прижаться и заплакать, как в детстве... Детство... Мать купила зелённый грузовик, а Мишка помню, сломал его. Я побежал к маме. Дитя. Уткнулся в колени, ситцевое платье, пропахшее её духами. Ах, мама, мама, зачем ты покинула меня так рано?
…О, господи, что за боль...»

Миша.
07.06.2001г. 17:20 «Да, шмотки купил, но жизнь... Жизнь - то не изменилась. И вообще не всё опостылело. Всем хорошо, а мне плохо. Родители живы. Ну и что? Средне обеспечен. Ну и что? Не живу впроголодь. Ну и что? Обут. Ну и что? Сыт. Ну и что?.. Ну и что? Разве это счастье?..»


Вова.
07.06.2001г. 17:20
Тысяча скальпелей врезаются в плоть, тысячи рук тянут в разные стороны. Куда? К игле... Где мне взять дозу на сегодня?.. Где?
Шум. Шум такой, что кажется, разорвет барабанные перепонки. Шум. Откуда? Это бственный стон... Нервы натягиваются и рвутся, рвутся и рвут меня на части... Тону. Болото. Зыбь, топь, вязь, непроходь - всё слито воедино в этом, и это - наркотик...
Как?.. Тело ломит, скрючивает, вьётся в веревки - тугие жгуты - непонимания, смертельной безысходности и боли и снова, и снова я ... Я и игла. Не женщина, не девушка она - нет. Она смерть. Смерть. Смерть для меня. Но я не думаю об этом. Я думаю где взять дозу...»

Миша
07.06.2001 г. 21:20
«Поздно уже, но пока я здесь рядом забегу-ка я к Вовке. Стучу. Нет никого. Соседка, бабка говорит: « Стучи шибче, дома он - наркоман проклятый». Наркоман? Как? Когда? толочь, ругаю я себя. Закрутился, завертелся. Ведь не виделись месяца три. Но ничего, друг, я наверстаю, я всё наверстаю и успею... Вышибаю дверь... Вижу стеклянный взгляд... Крик. Мой крик... Вовка: Друг: Что же ты с собой сделал?..»…


* * *

Люди обращайте внимание на вазы. Но не хрустальные, а хрупкие вазы человеческих душ.



Кротов Александр
03.11.2004

Самое жестокое одиночество - это одиночество сердца.
Пьер Буаст


Это не автобиографический очерк.
Все события и люди вымышлены.
Любое сходство лишь предмет фантазии.


Посвящается девушке, которая одинока… одиночеством холодного сердца…

Я любил смотреть в твои глубокие глаза и видеть в них своё отражение. Теперь бы я побоялся заглянуть в них, потому что знаю там только лёд, лёд который сковал тебе душу и опалил моё сердце.
- Странно, - скажешь ты. – Как это лёд мог коснуться тебя языком пламени?
- Это был не лёд, это были твои глаза.
Они до сих пор смотрят на меня с пугающей немотой, ничего не говоря, и уже не пылая тем жаром, что был в твоей душе. И мне не понять, что заставило тебя променять любовь на холод... Возможно, любви не было, и глупо называть росток желания столь громким словом. Но ведь было моё отраженье в твоих глазах. И как ты говорила ?твой образ в моей душе?. Я же говорил, что люблю тебя, и думал ты отвечаешь мне взаимностью…

Июльский день дышал жаром. Душно…
Дороги были пыльные, и казалось, они ожидали, что вот-вот захлещет дождь, который поставит всё на свои места.
Сегодня я должен был увидеться с тобой. Мысли одолевали меня и блуждали внутри. Я продумал тысячу «сцен», нашёл тысячу слов, взвесил каждый твой возможный ответ.

Ты говорила, что «от мужчины всегда должно пахнуть дымом: либо табачным, либо пороховым». Я неумело курил у твоего подъезда и смотрел на девушку, проходившую по дороге метрах в пяти от меня. Девушка мне улыбнулась, я непроизвольно одмигнул ей в ответ. Я бросил сигарету на плавящийся от жары асфальт, потянулся к ручке двери подъезда и вдруг услышал голоса (ты в то время жила на первом этаже). Среди двух голосов я легко определил, что один голос был твоим.
- Ты придёшь завтра? – спросила ты у кого-то.
- Приду, – отвечал незнакомый голос.
- Тогда до завтра.
- До завтра.
Воцарилось молчание, лишь позже я понял, что это было время вашего поцелуя.
Дверь в твою квартиру захлопнулась и из подъезда вышел парень. Он прошел, не обращая на меня внимания. Мной овладело отчаянье, вокруг всё расплывалось. Я роклинал себя, но потом собрался с мыслями и с трудом пролепетал: ?В конце концов, жизнь продолжается?.

Сейчас я думаю, что ты просто была одинока. Тебе было одиноко со мной. Тебе будет одиноко с сотнями других. Тебе всегда будет одиноко без кого-то одного…

А когда я вышел из под козырька подъезда, меня окатил ливень – ливень, который смывал все натоптанные мной следы к твоему одинокому сердцу…

Кротов Александр
11.02.2005

 

Добро и зло по-прежнему терзают души людей, так же как и тысячи лет назад.
Твоя душа бесценна. За каждую душу идёт жестокий бой.

Начиналась песчаная буря. Такие бури страшны для всего живого, кто волей судьбы оказался в бескрайней пустыне….
По пустыне шёл человек. Испугавшись за свою жизнь, он прибавил шаг. Но буря была несильна и закончилась, почти не успев начаться. Кто-то окликнул человека. Повернувшись, он увидел ангела - ангела вечной тьмы. Демона не так уж трудно себе представить. Так вот, он был такой же, какой предстал в вашем воображении.
- Ты веришь в свою судьбу? – подойдя к человеку, спросил прислужник тьмы.
- Да, - отвечал человек.
- А что, если всё это выдумка, желание объяснить необъяснимое. Что, если люди прикрываются своей судьбой перед всеми своими неудачами. Что, если кто-то ридумал «судьбу», чтобы камень спал с его души. Это же идеальное прикрытие для всех падений, провалов, ошибок. Люди скажут после очередного просчёта: «что ж судьба», не желая осознавать, что всему виной только они. Что заставило согрешить Адама и Еву? Судьба? Судьба ли их выставила за ворота Эдема? - продолжал падший ангел.
- Ты хочешь сказать, что судьбы нет? – спросил человек.
- Есть только желание верить в неё, - отвечал ангел.
- Ты считаешь то, что ты сейчас говоришь со мной это не судьба? – не унимаясь, продолжал человек.
- Это всего лишь стечение обстоятельств. Тебя не пугает то, что тебе всё предначертано? Что вся твоя жизнь прописана? - демона перекосило, и после непродолжительной паузы он с иронией продолжил, - прописана кем-то в одной книге, вы её называете книгой жизни. Тебя не пугает, что как бы ты не поступил, ты неизменно свернешь на уготованную тебе дорогу - дорогу твоей судьбы, судьбы раба? – говорил демон, содрогаясь от смеха.
- Я сам иду по дороге своей судьбы и, задумав с неё свернуть, я сверну, потому что это будет прописано мне свыше, – ответил человек.
- Ты просто хочешь освободить себя от всех обязательств, снять с себя поручения, оставить все возможности, ради того, чтобы чувствовать то, что ты неволен принимать решения, которые могут изменить всё твою жизнь и жизнь окружающих тебя людей. ы думаешь, что… (демона опять передёрнуло)… кто-то уже прописал всю твою жизнь и принял все решения за тебя? Чушь, всё чушь. «Всё что не делается, делается к лучшему» - и это чушь. На самом же деле ты плывёшь по течению бездействия
- Я плыву по течению судьбы, - отвечал человек.
- Ты знаешь, что, идя по этой дороге тебя сторожит опасность?
- Значит, этой опасности есть место в моей судьбе.
Демон встал на пути человека и сказал:
- Не говори ерунды. Идя за мной, ты можешь избавить себя от опасности, обойти смерть, стать богачом. А, идя своим путём, ты можешь умереть, разориться в один день, ты можешь съесть вишню и подавиться косточкой, и никто не придёт тебе на омощь, тем более твоя «судьба». Так сверни с пути, обойди опасность, обойди смерть.
- Нельзя обойти смерть, так же как и судьбу. Вчера мне было виденье.
- Не спеши называть обыкновенный сон виденьем, - поправил служитель сатаны.
- Я был в шаге от луча света. В бескрайней пустыне, так же как сейчас передо мной стоишь ты, стоял ангел, но он был ангелом негасимого света. Он предупредил меня об опасности в моей судьбе. Нет и никогда не было большей опасности, чем внимать словам тебе подобных. Отойди от меня.
Бескрайняя пустыня всё так же лежала под лучами солнца. Человек, шедший из Иерусалима в Иерихон остался, совсем один. Прислужник тьмы, пребывавший с ним ядом, исчез. Чья-то расплывчатая фигура в белых одеждах плыла позади и, казалось, охраняла человека.
?Спустя час пути, на человека, идущего в Иерихон, напали разбойники. Человек был иудеем. Разбойники сбили его с ног, они отобрали у него деньги и всю одежду. Потом избили до полусмерти и оставили лежать у дороги. Вскоре на дороге показался священник. Он заметил раненного человека, но даже не замедлил шага. Он просто перешёл на другую сторону дороги.
Позднее, той же самой дорогой, проходил другой очень набожный человек. Это был левит, служивший в Иерусалимском храме. Он поступил точно так же, как до него поступил священник?. - Боже мой, - взмолился иудей, – не оставь меня погибать! Это ли была та самая опасность, предначертанная мне демоном? Это ли моя судьба? Боже, не оставь меня!
Через несколько минут человек увидел проезжавшего той же дорогою самаритянина. ?Самаритянин заметил лежащего человека, и ему стало его жалко. Он слез с осла. Омыл раны человека маслом и вином, и перевязал. Через некоторое время, самарянин вместе с иудеем достигли постоялого двора, там самарянин попросил найти этому человеку комнату для ночлега и хорошо о нём позаботится?.
Человек, всё время шедший позади иудея, оказался Иисусом. История так бы и осталась историей, если бы последнюю часть не рассказал Иисус подошедшему к нему с вопросом человеком.

* * *

А человек всё так же шёл по дороге своей судьбы.
И где-то позади него, бил сильный луч света - света любви к ближнему и бесконечной надежды…

23.04.2005
Кротов Александр

[назад]

Хотите чтобы информация о ваших произведениях появилась в нашем каталоге, пишите к нам на почту zharptiza (a) rambler.ru ("а" в скобках меняем на @) или в гостевую книгу.

Внимание! Все литературные произведения, находящиеся на сайте, защищены Российским законодательством об авторском праве.